понедельник, 24 февраля 2014
От автора: Я не поклонница предупреждений, потому что ненавижу, когда мне говорят, что чувствовать. И всё же у меня неукротимое желание сказать, что это своего рода мрачная глава. А теперь я затыкаюсь.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТЬ: ОНА УХОДИТ
Город
После
______________________________________________________________________
Я честный.
Я тот, кем всегда была моя жена, если не считать того, что она ненавидит меня за это. Возненавидит, когда, наконец, позволит себе услышать меня.
Она уже плакала. Раньше. Но это была другая разновидность слёз.
Я впервые говорю ей ЭТУ правду. Этого не изменить. Я забрал всё это у неё. Я забрал ВСЁ. Её глаза – ад на Земле, и они никогда не простят.
Я так много хочу сказать. Намного больше, чем эта исповедь. Но я больше не могу заставить себя говорить.
Я НЕ МОГ СКАЗАТЬ ТЕБЕ. Я НЕ МОГ БЫТЬ ТЕМ, КЕМ ТЫ ХОТЕЛА, ЧТОБЫ Я БЫЛ. Я НЕ МОГ СКАЗАТЬ «НЕТ». Я НЕ МОГ СЛОМАТЬ ТЕБЯ. Я НЕ МОГ БЫТЬ БОЛЬШИМ, ЧЕМ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК.
Её лицо в ладонях, и мне ненавистно то, что я сделал.
Она стояла рядом, когда я говорил ей другую правду. Она должна стоять рядом, когда я говорю и эту. Должна.
Она сидит посреди кровати, прижав колени к груди, и её рыдания наполняют комнату. Мне хочется молить её убрать пальцы от глаз и заставить посмотреть на меня. Но я не могу пошевелиться. Не могу, блять, пошевелиться.
Её плач переходит в рыдание, и я тому причина. Я - её боль и её гнев.
И хотя она идеальна, даже в гневе, я не могу оставаться в живых, зная, что её боль из-за МЕНЯ.
Я смотрю на неё с того места посреди спальни, где стою. Прислониться некуда. Мебели нет. Лжи нет.
Мне хочется закутать её в одеяло и защитить. Но я не могу одновременно быть тем, кто ей обижает и тем, кто защищает. Даже я понимаю, что так не бывает.
В голове у меня такой шум, что я даже не замечаю, что она перестала плакать до тех пор, пока она не вылезает из кровати, доставая из шкафа одежду и швыряя её в сумку.
И теперь я, наконец, двигаюсь. Теперь я кричу. Обещаю все, что мне хочется сделать правдой. Не слышу ни слова. НИЧЕГО.
Сердце колотится в ушах, руки молотят по воздуху. Я хватаю её за плечи. Я должен её ОСТАНОВИТЬ.
- Не прикасайся ко мне! – кричит она. Зло и яростно. Зубы и когти.
Она смотрит на меня как на злодея. Она видит меня. Она, блять, видит меня и я не в силах остановить её.
Я не хочу этого, но отпускаю её.
Я смотрю на свои руки, когда начинаю лихорадочно вытаскивать из сумки её одежду, расшвыривая её по комнате. На пол. Об стены. Одежда издаёт недостаточно ШУМА.
Плач не прекратится.
Я снова хватаю её и – клянусь – я чувствую, как бьётся под кожей её сердце.
- Как ты мог, Эдвард? Как ты мог так со мной поступить?
- Я не знаю.
- Отпусти меня, - требует она, слишком спокойная для того, что происходит.
- Не надо было тебе говорить. – Я не узнаю собственный голос.
- Не надо было мне ГОВОРИТЬ? Надо было сказать мне с самого начала! Ты не должен был этого делать. Я твоя ЖЕНА. Всё это время…
- Я люблю тебя.
- Ты даже не знаешь, что это ЗНАЧИТ, - выплевывает она в ответ.
- Я ЛЮБЛЮ тебя.
- Прекрати.
- Я люблю тебя.
Я притягиваю её к себе, обнимая изо всех сил, пальцы прижимаются к её предплечьям. Она не двигается в моих объятьях. И я чувствую это. Она больше не моя.
Она никогда не была моей.
Я не знаю, сколько простоял на коленях. Я ничего не знаю. За исключением того, что я чувствую, как моё лицо прижато к её животу.
ПОЖАЛУЙСТА.
ПРОСТИ МЕНЯ.
ПОЖАЛУЙСТА.
Я цепляюсь и держусь за неё, потому что знаю, что на этом всё. Я знаю, что это слишком, чтобы простить.
Я знаю.
- Отпусти меня. Сейчас же. – У неё перехватывает горло. И я должен её увидеть. Я должен увидеть её лицо. Она не посмотрит на меня. Её стеклянные глаза смотрят в угол комнаты, туда, где стена сходится с потолком.
ПОСМОТРИ НА МЕНЯ.
Её глаза, не отрываясь, смотрят в тот угол, её губы изгибаются, когда она говорит:
- Если ты вообще меня когда-нибудь любил, ты меня отпустишь. Ты меня отпустишь.
Я слышу это в её голосе. Я чувствую это на её коже. Я вижу это в её слезах, которые отказываются падать. Я для неё умер.
- Отпусти меня, - шепчет она с каменным выражением лица.
Я обнимаю её ещё крепче. Не могу отпустить.
- Я люблю тебя.
- Я… - Она запинается. – Я… Я даже тебя НЕ ЗНАЮ.
- Прости меня, - молю я, зарываясь лицом в её блузку. – Белла, мне так жаль.
- Я ненавижу тебя, гребаный лжец.
Это больно, очень больно, и кровь покидает моё тело.
Думаю, я отпускаю. Думаю, да. Всё, что я знаю – я больше не прикасаюсь к ней. Она не в моих крепких объятьях, подбирает свою разбросанную по комнате одежду.
Я поворачиваюсь, лицом к окну. Отказываясь смотреть, как она уходит от всего, кем мы могли быть, как она обещала.
Я слушаю, как ее ноги шлёпают по полу. Она не плачет. Я слушаю звук её шагов и считаю их, когда она засовывает одежду в ту сумку.
У неё такие тихие шаги. Мои ноги кажутся тяжёлыми. Словно они привинчены к полу.
Но это не так. Потому что сейчас я стою лицом к ней. Смотрю на её свисающие по спине волосы, когда она уходит. С сумкой на плече.
Она останавливается в дверях нашей комнаты, её глаза неотрывно смотрят в пол. Я смотрю, как она тянется за рубашкой, лежащей у её ног. Её любимой рубашкой. Моей рубашкой. Той, которая со школы.
Но она оставляет её там, на неровном полу.
Я выхожу за ней из комнаты, иду вниз по лестнице, к входной двери. Я жду, что она оглянется.
Жду, жду, жду.
Жду до тех пор, пока она не уходит. А я остаюсь совершенно ни с чем.
Дверь остается открытой, слегка поскрипывает. От этого звука мне хочется сорвать её с петель.
Солнце садится за деревья, светя через открытую дверь. Ослепляя.
Чем дольше я смотрю, тем отчетливее – клянусь – вижу её, стоящую на подъездной дорожке. И она кружится.
До тех пор, когда на улице темным-темно, и её нигде нет.
Она ушла. И не вернётся назад. Она ушла. А я отпустил её.
Пачка сигарет в правом нижнем ящике кухонного стола, где мы держим нестандартные кастрюли и сковородки. Это всё, о чем я могу думать. Я на кухне раньше, чем успеваю себя остановить.
Я вытаскиваю всё, и утварь с грохотом летит на пол. Я держу в кулаке полную пачку. Смотрю на свои скрещенные руки и вижу в пальцах одного дьявола.
Я не могу курить их в доме. Пялюсь на затуманенное стекло задней двери. Я не могу курить их. В этом доме.
У меня нет зажигалки, только картонный пакетик со спичками из пуэрто-риканского ресторана, что в центре.
Я держу спички в предательски дрожащих руках, нечаянно отрывая две вместо одной.
Я жалок.
Я сижу на холодных задних ступеньках с сигаретами до тех пор, пока пачка не заканчивается и пальцы не начинает щипать от того, что я слишком долго сжимаю ими сигареты.
Всё моё тело раскачивается как лодка на море.
Я иду обратно через кухню, прямо к входной двери, до сих пор открытой. Вцепившись в ручку, я захлопываю дверь, от чего трясется и стонет весь дом.
И когда дверь снова распахивается, отказываясь захлопываться, кричу я. Используя легкие и кулаки.
Я – живая дышащая ярость.
И я не могу остановиться. Я не могу сделать так, чтобы дверь перестала хлопать снова и снова, пока не чувствую, что весь дом сейчас развалится словно карточный домик.
Я поднимаюсь по лестнице, поднимаясь за шаг на две ступеньки. Они дрожат и протестуют под моими ногами.
Вместо того, чтобы свернуть налево, я сворачиваю направо. Там есть единственное, что заберёт всё это.
Пальцы горят, когда я пытаюсь поддеть половицу в гостевой спальне. Моё седьмое место.
Она слишком крепко приколочена. Из-за таких моментов, как этот. Потому что я знаю себя, ненавижу себя и изменяю себе.
Я снова бегу вниз, и каждая скрипящая ступенька смеётся надо мной. Я обыскиваю гараж до тех пор, пока не нахожу ржавый лом.
Я слишком быстро поднимаюсь по ступенькам. Я знаю это, но не могу остановиться. И когда я забираюсь на ступеньку, которая выше остальных, я ненавижу этот мир чуточку сильнее. Я ненавижу этот дом и эту жизнь. Я ненавижу ЕЁ.
Теперь половица легко поднимается. Она лежит лицевой стороной вверх с двумя древними гвоздями, изогнутыми в странных направлениях.
Я хватаю из тайника маленькую коробочку и держу её в руке, а затем трясу. Этот звук приносит мне облегчение на одну секунду.
Я не считаю их. Их слишком много. Я не трачу ни секунды понапрасну.
Стоя в ванной перед зеркалом, я делаю с этими таблетками то, что делают только нарки. И я точно знаю, кто я есть.
Я вижу себя крайне отчётливо. Крайне-прекрайне отчётливо.
Держась руками за раковину, я смотрю в это зеркало. Пялюсь на свое отражение. И я не кто иной, как гребаный лжец.
Вскоре я уже не узнаю своё собственное тело.
Руки кажутся слишком длинными, а ноги слишком короткими, когда я спускаюсь по лестнице. Мне нужно лечь. Всего на минутку.
Ничто не реально. Ничто.
Я падаю. Мне так кажется.
Я в столовой. Лежу на спине, пялясь на отрывающиеся обои.
Мне кажется, что у меня в венах осколки стекла, солёная вода щиплет кожу. Словно я лежу на пляже, прямо у кромки воды, и вся моя кровь медленно вытекает из тела, просачиваясь во влажный песок, пятная его греховно-красным цветом.
Я надеюсь, что волны заберут меня. Надеюсь, они унесут меня в море и порвут на части.
Веки слишком тяжёлые, сердцебиение слишком частое.
Боль медленно исчезает, и затем всё сразу. Мне кажется, будто мы целуемся под дождем, я надеваю кольцо ей на палец, снимаю с неё одежду. Будто я смеюсь в темноте, завернувшись в простыни и запутав пальцы у неё в волосах.
Мои глаза отказываются открываться. И это нормально.
Я НИЧТО без неё.
Смерть не может быть хуже.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТЬ: ОНА УХОДИТ
Город
После
______________________________________________________________________
Я честный.
Я тот, кем всегда была моя жена, если не считать того, что она ненавидит меня за это. Возненавидит, когда, наконец, позволит себе услышать меня.
Она уже плакала. Раньше. Но это была другая разновидность слёз.
Я впервые говорю ей ЭТУ правду. Этого не изменить. Я забрал всё это у неё. Я забрал ВСЁ. Её глаза – ад на Земле, и они никогда не простят.
Я так много хочу сказать. Намного больше, чем эта исповедь. Но я больше не могу заставить себя говорить.
Я НЕ МОГ СКАЗАТЬ ТЕБЕ. Я НЕ МОГ БЫТЬ ТЕМ, КЕМ ТЫ ХОТЕЛА, ЧТОБЫ Я БЫЛ. Я НЕ МОГ СКАЗАТЬ «НЕТ». Я НЕ МОГ СЛОМАТЬ ТЕБЯ. Я НЕ МОГ БЫТЬ БОЛЬШИМ, ЧЕМ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК.
Её лицо в ладонях, и мне ненавистно то, что я сделал.
Она стояла рядом, когда я говорил ей другую правду. Она должна стоять рядом, когда я говорю и эту. Должна.
Она сидит посреди кровати, прижав колени к груди, и её рыдания наполняют комнату. Мне хочется молить её убрать пальцы от глаз и заставить посмотреть на меня. Но я не могу пошевелиться. Не могу, блять, пошевелиться.
Её плач переходит в рыдание, и я тому причина. Я - её боль и её гнев.
И хотя она идеальна, даже в гневе, я не могу оставаться в живых, зная, что её боль из-за МЕНЯ.
Я смотрю на неё с того места посреди спальни, где стою. Прислониться некуда. Мебели нет. Лжи нет.
Мне хочется закутать её в одеяло и защитить. Но я не могу одновременно быть тем, кто ей обижает и тем, кто защищает. Даже я понимаю, что так не бывает.
В голове у меня такой шум, что я даже не замечаю, что она перестала плакать до тех пор, пока она не вылезает из кровати, доставая из шкафа одежду и швыряя её в сумку.
И теперь я, наконец, двигаюсь. Теперь я кричу. Обещаю все, что мне хочется сделать правдой. Не слышу ни слова. НИЧЕГО.
Сердце колотится в ушах, руки молотят по воздуху. Я хватаю её за плечи. Я должен её ОСТАНОВИТЬ.
- Не прикасайся ко мне! – кричит она. Зло и яростно. Зубы и когти.
Она смотрит на меня как на злодея. Она видит меня. Она, блять, видит меня и я не в силах остановить её.
Я не хочу этого, но отпускаю её.
Я смотрю на свои руки, когда начинаю лихорадочно вытаскивать из сумки её одежду, расшвыривая её по комнате. На пол. Об стены. Одежда издаёт недостаточно ШУМА.
Плач не прекратится.
Я снова хватаю её и – клянусь – я чувствую, как бьётся под кожей её сердце.
- Как ты мог, Эдвард? Как ты мог так со мной поступить?
- Я не знаю.
- Отпусти меня, - требует она, слишком спокойная для того, что происходит.
- Не надо было тебе говорить. – Я не узнаю собственный голос.
- Не надо было мне ГОВОРИТЬ? Надо было сказать мне с самого начала! Ты не должен был этого делать. Я твоя ЖЕНА. Всё это время…
- Я люблю тебя.
- Ты даже не знаешь, что это ЗНАЧИТ, - выплевывает она в ответ.
- Я ЛЮБЛЮ тебя.
- Прекрати.
- Я люблю тебя.
Я притягиваю её к себе, обнимая изо всех сил, пальцы прижимаются к её предплечьям. Она не двигается в моих объятьях. И я чувствую это. Она больше не моя.
Она никогда не была моей.
Я не знаю, сколько простоял на коленях. Я ничего не знаю. За исключением того, что я чувствую, как моё лицо прижато к её животу.
ПОЖАЛУЙСТА.
ПРОСТИ МЕНЯ.
ПОЖАЛУЙСТА.
Я цепляюсь и держусь за неё, потому что знаю, что на этом всё. Я знаю, что это слишком, чтобы простить.
Я знаю.
- Отпусти меня. Сейчас же. – У неё перехватывает горло. И я должен её увидеть. Я должен увидеть её лицо. Она не посмотрит на меня. Её стеклянные глаза смотрят в угол комнаты, туда, где стена сходится с потолком.
ПОСМОТРИ НА МЕНЯ.
Её глаза, не отрываясь, смотрят в тот угол, её губы изгибаются, когда она говорит:
- Если ты вообще меня когда-нибудь любил, ты меня отпустишь. Ты меня отпустишь.
Я слышу это в её голосе. Я чувствую это на её коже. Я вижу это в её слезах, которые отказываются падать. Я для неё умер.
- Отпусти меня, - шепчет она с каменным выражением лица.
Я обнимаю её ещё крепче. Не могу отпустить.
- Я люблю тебя.
- Я… - Она запинается. – Я… Я даже тебя НЕ ЗНАЮ.
- Прости меня, - молю я, зарываясь лицом в её блузку. – Белла, мне так жаль.
- Я ненавижу тебя, гребаный лжец.
Это больно, очень больно, и кровь покидает моё тело.
Думаю, я отпускаю. Думаю, да. Всё, что я знаю – я больше не прикасаюсь к ней. Она не в моих крепких объятьях, подбирает свою разбросанную по комнате одежду.
Я поворачиваюсь, лицом к окну. Отказываясь смотреть, как она уходит от всего, кем мы могли быть, как она обещала.
Я слушаю, как ее ноги шлёпают по полу. Она не плачет. Я слушаю звук её шагов и считаю их, когда она засовывает одежду в ту сумку.
У неё такие тихие шаги. Мои ноги кажутся тяжёлыми. Словно они привинчены к полу.
Но это не так. Потому что сейчас я стою лицом к ней. Смотрю на её свисающие по спине волосы, когда она уходит. С сумкой на плече.
Она останавливается в дверях нашей комнаты, её глаза неотрывно смотрят в пол. Я смотрю, как она тянется за рубашкой, лежащей у её ног. Её любимой рубашкой. Моей рубашкой. Той, которая со школы.
Но она оставляет её там, на неровном полу.
Я выхожу за ней из комнаты, иду вниз по лестнице, к входной двери. Я жду, что она оглянется.
Жду, жду, жду.
Жду до тех пор, пока она не уходит. А я остаюсь совершенно ни с чем.
Дверь остается открытой, слегка поскрипывает. От этого звука мне хочется сорвать её с петель.
Солнце садится за деревья, светя через открытую дверь. Ослепляя.
Чем дольше я смотрю, тем отчетливее – клянусь – вижу её, стоящую на подъездной дорожке. И она кружится.
До тех пор, когда на улице темным-темно, и её нигде нет.
Она ушла. И не вернётся назад. Она ушла. А я отпустил её.
Пачка сигарет в правом нижнем ящике кухонного стола, где мы держим нестандартные кастрюли и сковородки. Это всё, о чем я могу думать. Я на кухне раньше, чем успеваю себя остановить.
Я вытаскиваю всё, и утварь с грохотом летит на пол. Я держу в кулаке полную пачку. Смотрю на свои скрещенные руки и вижу в пальцах одного дьявола.
Я не могу курить их в доме. Пялюсь на затуманенное стекло задней двери. Я не могу курить их. В этом доме.
У меня нет зажигалки, только картонный пакетик со спичками из пуэрто-риканского ресторана, что в центре.
Я держу спички в предательски дрожащих руках, нечаянно отрывая две вместо одной.
Я жалок.
Я сижу на холодных задних ступеньках с сигаретами до тех пор, пока пачка не заканчивается и пальцы не начинает щипать от того, что я слишком долго сжимаю ими сигареты.
Всё моё тело раскачивается как лодка на море.
Я иду обратно через кухню, прямо к входной двери, до сих пор открытой. Вцепившись в ручку, я захлопываю дверь, от чего трясется и стонет весь дом.
И когда дверь снова распахивается, отказываясь захлопываться, кричу я. Используя легкие и кулаки.
Я – живая дышащая ярость.
И я не могу остановиться. Я не могу сделать так, чтобы дверь перестала хлопать снова и снова, пока не чувствую, что весь дом сейчас развалится словно карточный домик.
Я поднимаюсь по лестнице, поднимаясь за шаг на две ступеньки. Они дрожат и протестуют под моими ногами.
Вместо того, чтобы свернуть налево, я сворачиваю направо. Там есть единственное, что заберёт всё это.
Пальцы горят, когда я пытаюсь поддеть половицу в гостевой спальне. Моё седьмое место.
Она слишком крепко приколочена. Из-за таких моментов, как этот. Потому что я знаю себя, ненавижу себя и изменяю себе.
Я снова бегу вниз, и каждая скрипящая ступенька смеётся надо мной. Я обыскиваю гараж до тех пор, пока не нахожу ржавый лом.
Я слишком быстро поднимаюсь по ступенькам. Я знаю это, но не могу остановиться. И когда я забираюсь на ступеньку, которая выше остальных, я ненавижу этот мир чуточку сильнее. Я ненавижу этот дом и эту жизнь. Я ненавижу ЕЁ.
Теперь половица легко поднимается. Она лежит лицевой стороной вверх с двумя древними гвоздями, изогнутыми в странных направлениях.
Я хватаю из тайника маленькую коробочку и держу её в руке, а затем трясу. Этот звук приносит мне облегчение на одну секунду.
Я не считаю их. Их слишком много. Я не трачу ни секунды понапрасну.
Стоя в ванной перед зеркалом, я делаю с этими таблетками то, что делают только нарки. И я точно знаю, кто я есть.
Я вижу себя крайне отчётливо. Крайне-прекрайне отчётливо.
Держась руками за раковину, я смотрю в это зеркало. Пялюсь на свое отражение. И я не кто иной, как гребаный лжец.
Вскоре я уже не узнаю своё собственное тело.
Руки кажутся слишком длинными, а ноги слишком короткими, когда я спускаюсь по лестнице. Мне нужно лечь. Всего на минутку.
Ничто не реально. Ничто.
Я падаю. Мне так кажется.
Я в столовой. Лежу на спине, пялясь на отрывающиеся обои.
Мне кажется, что у меня в венах осколки стекла, солёная вода щиплет кожу. Словно я лежу на пляже, прямо у кромки воды, и вся моя кровь медленно вытекает из тела, просачиваясь во влажный песок, пятная его греховно-красным цветом.
Я надеюсь, что волны заберут меня. Надеюсь, они унесут меня в море и порвут на части.
Веки слишком тяжёлые, сердцебиение слишком частое.
Боль медленно исчезает, и затем всё сразу. Мне кажется, будто мы целуемся под дождем, я надеваю кольцо ей на палец, снимаю с неё одежду. Будто я смеюсь в темноте, завернувшись в простыни и запутав пальцы у неё в волосах.
Мои глаза отказываются открываться. И это нормально.
Я НИЧТО без неё.
Смерть не может быть хуже.
пятница, 31 января 2014
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТЬ: РОУЗ
ГОРОД
ПОСЛЕ
________________________________________________________________
Я живу одним днём. Пытаюсь жить одним днём, и мне это не удаётся. В худшие дни я понимаю, что совершенно далёк от того, чтобы прийти к согласию, найти безмятежность и мудрость, которые все на реабилитации считают очень важными.
Мой поручитель твёрдо уверен, что мне необходимо посещать больше встреч. Не считая того, что они лишь вызывают у меня желание выпить. Я не понимаю, как слушая чужие трагические истории и глядя на их поджаренные на солнце лица я должен проникнуться, чтобы оставаться трезвым.
Я обещал Джасперу, что на реабилитации познакомлюсь с другими парнями. Он считает, что мне нужны сотоварищи. Я же считаю, что они – кучка дегенератов-неудачников и лучше я буду сам по себе.
У нарков пустые глаза и исковерканные души. Они несут на спинах свои истории и тела их в шрамах.
Я смотрю на них и чувствую, что знаю их. Мне знакомы их муки и боль. Мне знакома их жажда и жалкие отговорки. Мне ненавистно то, что они видят ТО ЖЕ САМОЕ, когда смотрят на меня. Я их ненавижу.
Есть лишь один человек, который мне действительно нужен. Джаспер говорит, что я неправ. Но он её не знает. Он даже не знает, что у нас было.
Половина встречи позади, я пытаюсь сосредоточиться. Нахожу, что ковыряю носком ботинка слоистые трещины на цементном полу. Я могу лишь слушать, как одни и те же люди многократно искренне делятся одними и теми же печальными историями.
Может, у меня что не так с головой, но в этом месте только и хочется, что напиться до потери сознания и лежать лицом в собственной блевотине.
Я слушаю полный список того, что они потеряли: дома, работы, любимых. Я нахожу, что меня возмущают их слезливые истории, потому что их потери не сравнить с потерей Беллы.
Я говорю себе, что в том, что я потерял её, виновато моё пристрастие, но глубоко внутри я знаю, что я сам виноват во всём. Был один выбор. Один день. Один порыв. Была целая жизнь лжи.
Я делюсь с группой. Я рассказываю им ровно столько, чтобы не рассказать вообще ничего. Они смотрят на меня так же, как я смотрю на них.
Обычно я ухожу, как только заканчивается встреча, но я обещал Джасперу, что попытаюсь. Не имеет значения, что я умышленно пришёл на более позднюю встречу, потому что знал, что он обычно ходит на ту, которая проходит раньше. Мне не нужно, чтобы он меня контролировал.
Я пью пятую чашку кофе за день, делая вид, что на вкус он не похож на тёплую воду для мытья. Я как дурак стою у стола с закусками и напитками, поедая безвкусные магазинные печенья и стараясь не встречаться взглядом со всеми, кто проходит мимо меня в темноте.
Длинноногая блондинка с улыбкой подходит ко мне. Я никогда не видел её здесь раньше. Я невольно смотрю на неё. Большие голубые глаза и тонкие черты лица. Но ещё она дёрганая и грязная. Она уродливо прекрасна.
- Эдвард, верно?
- Да.
Она нарушает границы моего личного пространства. Её тело, её голос и густо нанесённая тушь для ресниц. Она пахнет сексом.
Тянется за пенопластовой кофейной чашкой, практически прижимаясь ко мне в процессе. Когда она берёт чашку, не отходит, а стоит передо мной, достаточно близко, что я вижу каждый грех в её глазах.
- Я Роуз. – Почему-то я сомневаюсь, что это её настоящее имя.
Она играет с пустой чашкой, держа её за край. У неё грязные ногти, отчего у меня бегут мурашки.
- Покурим? – спрашивает она, вытаскивая из сумки мятую пачку сигарет и протягивая её мне.
МОЖЕТ, ВСЕГО ОДНУ.
- Я бросаю, - говорю я слишком громко.
Я смотрю, как она прижимает сигарету к губам и задерживаю дыхание, когда она прикуривает.
- Готова спорить, твоя жена вечно тебя пилила, - говорит она между затяжками, указывая на моё обручальное кольцо. Я ношу его. Мне плевать, если Джаспер считает, что это ведёт к саморазрушению. Мне нужно ЧТО-НИБУДЬ.
- Мой ребёнок ненавидит, когда я курю, - равнодушно говорит она.
- У тебя есть ребёнок? – Я не знаю, почему меня это удивляет. У большинства людей есть дети.
- Да.
Есть в ней что-то знакомое, что меня беспокоит.
- Как давно ты чист? – спрашивает она.
Я решаю рассказать ей всё. О передозе. О лечении. О том, каково было в первый раз быть чистым. Что я был словно неуязвим. О том, как я снова сорвался.
- На следующей неделе будет шесть месяцев.
Её глаза расширяются, словно шесть месяцев – это шесть лет.
- Нехило.
Мне не хочется спрашивать у неё, сколько держится она, потому что не совсем уверен, что она держится.
Но она рассказывает сама.
- Целый день.
Даже это, возможно, ложь.
Она держит сигарету дрожащей рукой. Никотин – не её обычный яд. За неё говорят её почерневшие кончики пальцев.
Я хочу уйти от неё и всего, что она есть. Хочу выхватить у неё из руки эту сигарету и прижимать к своим губам, пока не останется один пепел. Хочу опустошить кошелёк в винном магазине и выпить что угодно, от чего горит в желудке. Я хочу карманы, полные таблеток.
Всё моё тело дёргается и дрожит.
- Мне надо идти.
Она хватает меня за запястье.
- Эй, хочешь куда-нибудь сходить?
- Не думаю, что это хорошая идея, - отвечаю я с нервным смешком и свободной рукой тру лицо, пытаясь вырваться от неё.
Резким движением она отпускает меня.
- Расслабься. Это было не предложение. Не льсти себе. – Она смотрит на меня с полным отвращением, словно я непростительным образом обесчестил её.
Я прохожу мимо двух ярко горящих витрин винных магазинов и иду домой, в тот тёмный дом, пытаясь забыть о женщине с обугленными кончиками пальцев.
Я провожу полночи в столовой, соскабливая обои до последнего клочка. Это глупо, но кажется важным.
Белла не звонила мне несколько недель после того, как увидела меня с Рен.
Теперь мы снова разговариваем. В основном она спрашивает у меня о лечении. Она заставляет меня чувствовать себя честным человеком.
Может, однажды я смогу показать ей столовую. А, может, и никогда. Но я всё равно её доделаю.
Я забираюсь в кровать за полночь, устав настолько, что едва чувствую холод простыней.
Утро наступает слишком быстро. Я ещё лежу под одеялом, когда на кухне звонит телефон.
Я вприпрыжку бегу по лестнице и беру трубку на четвёртом звонке.
- Алло.
- Эдвард.
Джаспер.
- Я же говорил тебе не звонить мне по субботам.
- Чувак, ты не звонишь и я беспокоюсь.
- Я знаю. Я просто был… занят.
- «Занят» - это какое-то кодовое слово?
- Да, это кодовое слово для «отъебись», - говорю я ему, и в моих словах лишь доля шутки.
- Выпьем кофе в обед?
- Ладно.
- Ладно?
- Я сказал «ладно».
Я пришел к выводу, что с Джаспером лучше не спорить. Этот ублюдок умеет быть настойчивым.
Когда-то он был женат. У него была жена и ребёнок. Он потерял их обоих из-за своих привычек. И даже, несмотря на то, что сейчас они живут на другом конце страны, он говорит, что его дочь всегда будет его лучшим достижением. Его ДОЧЬ. А не его воздержание. Он никогда не говорит о своей жене, и я не знаю: то ли ему слишком больно о ней вспоминать, то ли она просто не имеет значения.
У Джаспера есть привычка вешать трубку, не прощаясь, как только он сочтёт, что разговор окончен. И хотя это слегка раздражает, меня радует его предсказуемость.
Белла звонит после восьми утра. Всегда по субботам. Я рассказываю ей, как прошла неделя и это похоже на самый нормальный разговор в моей жизни.
Она больше спрашивает про Рен, и я отвечаю так честно, как могу. В этом нет ничего странного или неловкого. Это просто откровенный тяжёлый разговор.
Она спрашивает про мать Рен. Я рассказываю ей всё, что знаю. Она слышит презрение в моем голосе.
- Хочешь с ней познакомиться? – нервно спрашиваю я.
- С МАТЕРЬЮ Рен?
- Нет. Прости, я имел в виду Рен.
Она отвечает не сразу, и я тут же жалею, что спросил. Кроме телефонных разговоров мы не провели ни минуты наедине. Я буду пугать её.
Но она удивляет меня.
- Было бы здорово, - говорит она. Я и клянусь - она улыбается, говоря это. Клянусь - я это вижу. – Когда ты снова её увидишь?
- Завтра.
Она не сразу отвечает, и я задерживаю дыхание.
- Думаю, я могу сделать завтрашнюю работу, - говорит она наконец.
ЗАВТРА.
Я иду в кофейню с безумнейшей улыбкой на лице. Меня прёт от вырисовывающихся перспектив.
Джаспер ждёт меня за столиком на улице с двумя большими чашками кофе и черничными булочками.
- Хорошо выглядишь, Эдвард. – Он улыбается, когда я сажусь напротив него.
- Я хорошо себя чувствую. – Это правда.
Он пристально смотрит на меня.
- Расскажешь, почему?
Этого я не планировал.
- Завтра я встречаюсь с Беллой.
Он удивлённо поднимает брови.
- Думаешь, это умно?
Мне плевать, что он считает УМНЫМ.
- Почему ты так говоришь?
- Я просто думаю, что на данном этапе лечения видеть её для тебя - не самое лучшее. Ты должен сфокусироваться на себе.
- Я знаю, что мог бы это сделать, когда она рядом, - пытаюсь я объяснить. Он её не знает.
- Ты ошибаешься. Ты стал ТАКИМ когда она была рядом. Эдвард, она не может сделать это за тебя. Твое выздоровление в твоих руках.
- Это всего лишь обед. Она хочет познакомиться с Рен.
Он качает головой.
- Только ты знаешь, что ты можешь.
Только я совершенно не знаю, что я могу.
- Иногда я просто чувствую… - Джаспер выжидающе смотрит на меня, пока я пытаюсь найти слова. – Я словно барахтаюсь в воде, полностью одетый, и мне просто нужен кто-то, кто протянет руку и вытащит меня на берег. А когда я говорю с ней, мне кажется, что вода не настолько глубока. Что я могу нащупать дно.
На его лице нет жалости. Лишь понимание.
- Я хочу рассказать тебе одну историю. – Он улыбается.
Приехали.
- А, может, я не хочу слушать твою печальную историю.
Он смотрит на меня своими глазами, которые не дают покоя.
- А, может, ты не знаешь, что для тебя хорошо.
Он прав.
- Ладно, рассказывай.
- Жил-был человек, у которого был огород.
- Если бы я знал, что это будет история про хиппи…
Он не обращает на меня внимания.
- Однажды он обнаружил куколку, висящую на одном из растений. Он несколько дней следил, чтобы увидеть, не вылупилась ли бабочка. Однажды утром он подошёл и увидел, что куколка почти прозрачная и через тонкую оболочку видно крылья бабочки. Человек наблюдал, как бабочка сражается. Наблюдал часами.
- Дай угадаю: бабочка погибает.
- Нет. Ты не слушаешь.
- До этого момента сюжет был захватывающим, - говорю я ему, мой голос сочится сарказмом.
Он улыбается и продолжает рассказывать.
- После нескольких часов без видимого прогресса человек решил помочь бабочке. Ему было невыносимо смотреть на её усилия. Он начал осторожно вскрывать куколку пальцами. Бабочка бесформенным комком упала на землю.
Он смотрит на меня. Я не знаю, какой реакции он ждёт.
- Надеюсь, ты расскажешь мне её заново, Джаспер.
- Я не закончил.
- Разумеется, нет.
- Он ждал, что её крылышки раскроются, когда высохнут, но этого так и не произошло. У этого человека были добрые намерения, но он не понимал, что усилия бабочки, чтобы вылупиться – это необходимая часть её выживания. Борьба – это то, что насыщает кровью крылья бабочки, позволяя им принять нужную форму.
Крылья бабочки остались скомканными и раздавленными. Она так и не смогла летать.
- Это история про Элис и Рен? Потому что если да, то ты не знаешь, о чём говоришь.
- Эдвард, в этой истории ты не человек.
- Тогда какой во всём этом смысл?
- Я сказал, что в этой истории ты не человек.
- Блять, ты хочешь сказать, что я бабочка? – недоверчиво спрашиваю я.
- Да, блять, ты БАБОЧКА.
Я тру руками лицо.
- Блять, Джаспер.
- Так увидимся вечером на встрече? – спрашивает он, меняя тему.
- М-м, да. Да, я приду.
- Ладно, до встречи. – Он машет мне, и я жалею, что просто не согласился с ним.
Я возвращаю наши кружки в кофейню. Джаспер – один из этих придурочных хиппи, которые любят нашу планету и отказываются использовать одноразовые чашки.
Внутри почти пусто. Я удивлен, увидев за стойкой Элис.
И тут же ищу Рен. Обнаруживаю её у дальней стены кофейни с носом, прижатым к окну.
- Элис, почему не позвонила?
- Я не знала, что придется прийти. Меня вызвали. Кроме того, сестра сказала, что сегодня заберёт её. – Она закатывает глаза. – Не надо было ей верить.
Я наблюдаю за лицом Рен, когда она в ожидании смотрит на парковку. Она не видит меня. Я чувствую её боль, даже, несмотря на то, что она пытается её скрыть. Я чувствую, какая для неё мука – ждать, даже, несмотря на то, что я никогда не ждал.
Я всегда знал, что моя мать не вернётся. Я никогда не сидел у окна и не смотрел на часы. Но это не значит, что я не надеялся, что в один прекрасный день она свалится как снег на голову. Я старался не думать об этом, потому что даже если бы она вернулась, даже если бы стояла прямо передо мной, я бы её не узнал. Я бы даже НЕ УВИДЕЛ её.
Я подхожу к Рен и трогаю её за плечо.
- Эй, хочешь, пойдём, пошвыряем камни в пруд с черепахами?
Она даже не смотрит на меня.
- Я не могу. Мама ведёт меня сегодня в зоопарк.
- Сегодня она не придет, Рен. Но когда-нибудь, скоро, я могу отвести тебя, - тихо говорит Элис, пытаясь успокоить её.
- Она обещала, - настаивает Рен, в её голосе слышатся слёзы.
Элис смотрит на меня, и я понятия не имею, что сказать этому ребёнку, который заслуживает гораздо большего, чем ждать у окна.
- Иногда люди дают обещания, которые не знают, как сдержать, - пытаюсь я объяснить.
- Она ОБЕЩАЛА.
- Я знаю.
- Она поклялась жизнью.
ПОКЛЯЛАСЬ ЖИЗНЬЮ.
- Я знаю.
Она всё ещё не смотрит на меня.
- Пойдем, пошвыряем камни.
- Я не хочу тебя. – Она хмурится. Она так не думает, но говорит это. Мне и больно и не больно.
- Ладно, увидимся завтра, Рен.
Я хочу сказать что-то ещё, но молчу и выхожу из кофейни, не сказав больше ни слова. Она не моя.
Я ненавижу её мать за то, что она так поступает с ней. Я ненавижу свою собственную за то, что она такая трусиха, что не дала мне даже этого.
Оставить Рен здесь ждать кажется жестоким, но я не знаю, что ещё делать. Я не могу спасти её от боли. Я ни от чего не могу её спасти.
Когда я выхожу, звенят колокольчики на стеклянной двери. Я загадываю желание. Для маленькой девочки, у которой есть мать, которая опаздывает, а не мать, которая вообще не появляется. Я бы дал ей это, если бы мог.
За то короткое время, что я был внутри, многие столики на улице уже заняты: все принимают солнечные ванны. Идеальная погода чтобы отвести маленькую девочку в зоопарк.
Меньше чем в десяти футах от меня женщина с ногтями, которая заявляет, что названа в честь цветка.
На ней та же одежда, в которой я видел её на собрании вчера поздно вечером, и её практически облепляет какой-то парень, чьи карманы полны грязных денег.
Я не хочу смотреть, но смотрю.
Она пытается снять его с себя, но он собственнически обнимает её. Они отвратительны. Она осматривает меня, и в её глазах вспыхивает злость и что-то гораздо хуже.
- Я тебя знаю?
- Роуз? – Я сбрасываю личину НЕЗНАКОМЦА.
Она смотрит сквозь меня.
- ЭДВАРД, верно? – Мне ненавистно то, как она произносит моё имя. Словно это грязь.
- Я сейчас вернусь, - говорит она парню с ужасными зубами.
Она стоит передо мной и тянет себя за волосы. Она, твою мать, пропила остатки мозгов.
- Передумал? – заплетающимся языком говорит она с кривой улыбкой.
- Ты пьяна.
- Завидуешь? – В ней больше нет ничего красивого. Она совершенно уродлива.
Дверь позади меня распахивается и прежде, чем я успеваю осознать, что происходит, Рен обнимает Роуз за ногу.
Я слеп, глух и туп.
ГОРОД
ПОСЛЕ
________________________________________________________________
Я живу одним днём. Пытаюсь жить одним днём, и мне это не удаётся. В худшие дни я понимаю, что совершенно далёк от того, чтобы прийти к согласию, найти безмятежность и мудрость, которые все на реабилитации считают очень важными.
Мой поручитель твёрдо уверен, что мне необходимо посещать больше встреч. Не считая того, что они лишь вызывают у меня желание выпить. Я не понимаю, как слушая чужие трагические истории и глядя на их поджаренные на солнце лица я должен проникнуться, чтобы оставаться трезвым.
Я обещал Джасперу, что на реабилитации познакомлюсь с другими парнями. Он считает, что мне нужны сотоварищи. Я же считаю, что они – кучка дегенератов-неудачников и лучше я буду сам по себе.
У нарков пустые глаза и исковерканные души. Они несут на спинах свои истории и тела их в шрамах.
Я смотрю на них и чувствую, что знаю их. Мне знакомы их муки и боль. Мне знакома их жажда и жалкие отговорки. Мне ненавистно то, что они видят ТО ЖЕ САМОЕ, когда смотрят на меня. Я их ненавижу.
Есть лишь один человек, который мне действительно нужен. Джаспер говорит, что я неправ. Но он её не знает. Он даже не знает, что у нас было.
Половина встречи позади, я пытаюсь сосредоточиться. Нахожу, что ковыряю носком ботинка слоистые трещины на цементном полу. Я могу лишь слушать, как одни и те же люди многократно искренне делятся одними и теми же печальными историями.
Может, у меня что не так с головой, но в этом месте только и хочется, что напиться до потери сознания и лежать лицом в собственной блевотине.
Я слушаю полный список того, что они потеряли: дома, работы, любимых. Я нахожу, что меня возмущают их слезливые истории, потому что их потери не сравнить с потерей Беллы.
Я говорю себе, что в том, что я потерял её, виновато моё пристрастие, но глубоко внутри я знаю, что я сам виноват во всём. Был один выбор. Один день. Один порыв. Была целая жизнь лжи.
Я делюсь с группой. Я рассказываю им ровно столько, чтобы не рассказать вообще ничего. Они смотрят на меня так же, как я смотрю на них.
Обычно я ухожу, как только заканчивается встреча, но я обещал Джасперу, что попытаюсь. Не имеет значения, что я умышленно пришёл на более позднюю встречу, потому что знал, что он обычно ходит на ту, которая проходит раньше. Мне не нужно, чтобы он меня контролировал.
Я пью пятую чашку кофе за день, делая вид, что на вкус он не похож на тёплую воду для мытья. Я как дурак стою у стола с закусками и напитками, поедая безвкусные магазинные печенья и стараясь не встречаться взглядом со всеми, кто проходит мимо меня в темноте.
Длинноногая блондинка с улыбкой подходит ко мне. Я никогда не видел её здесь раньше. Я невольно смотрю на неё. Большие голубые глаза и тонкие черты лица. Но ещё она дёрганая и грязная. Она уродливо прекрасна.
- Эдвард, верно?
- Да.
Она нарушает границы моего личного пространства. Её тело, её голос и густо нанесённая тушь для ресниц. Она пахнет сексом.
Тянется за пенопластовой кофейной чашкой, практически прижимаясь ко мне в процессе. Когда она берёт чашку, не отходит, а стоит передо мной, достаточно близко, что я вижу каждый грех в её глазах.
- Я Роуз. – Почему-то я сомневаюсь, что это её настоящее имя.
Она играет с пустой чашкой, держа её за край. У неё грязные ногти, отчего у меня бегут мурашки.
- Покурим? – спрашивает она, вытаскивая из сумки мятую пачку сигарет и протягивая её мне.
МОЖЕТ, ВСЕГО ОДНУ.
- Я бросаю, - говорю я слишком громко.
Я смотрю, как она прижимает сигарету к губам и задерживаю дыхание, когда она прикуривает.
- Готова спорить, твоя жена вечно тебя пилила, - говорит она между затяжками, указывая на моё обручальное кольцо. Я ношу его. Мне плевать, если Джаспер считает, что это ведёт к саморазрушению. Мне нужно ЧТО-НИБУДЬ.
- Мой ребёнок ненавидит, когда я курю, - равнодушно говорит она.
- У тебя есть ребёнок? – Я не знаю, почему меня это удивляет. У большинства людей есть дети.
- Да.
Есть в ней что-то знакомое, что меня беспокоит.
- Как давно ты чист? – спрашивает она.
Я решаю рассказать ей всё. О передозе. О лечении. О том, каково было в первый раз быть чистым. Что я был словно неуязвим. О том, как я снова сорвался.
- На следующей неделе будет шесть месяцев.
Её глаза расширяются, словно шесть месяцев – это шесть лет.
- Нехило.
Мне не хочется спрашивать у неё, сколько держится она, потому что не совсем уверен, что она держится.
Но она рассказывает сама.
- Целый день.
Даже это, возможно, ложь.
Она держит сигарету дрожащей рукой. Никотин – не её обычный яд. За неё говорят её почерневшие кончики пальцев.
Я хочу уйти от неё и всего, что она есть. Хочу выхватить у неё из руки эту сигарету и прижимать к своим губам, пока не останется один пепел. Хочу опустошить кошелёк в винном магазине и выпить что угодно, от чего горит в желудке. Я хочу карманы, полные таблеток.
Всё моё тело дёргается и дрожит.
- Мне надо идти.
Она хватает меня за запястье.
- Эй, хочешь куда-нибудь сходить?
- Не думаю, что это хорошая идея, - отвечаю я с нервным смешком и свободной рукой тру лицо, пытаясь вырваться от неё.
Резким движением она отпускает меня.
- Расслабься. Это было не предложение. Не льсти себе. – Она смотрит на меня с полным отвращением, словно я непростительным образом обесчестил её.
Я прохожу мимо двух ярко горящих витрин винных магазинов и иду домой, в тот тёмный дом, пытаясь забыть о женщине с обугленными кончиками пальцев.
Я провожу полночи в столовой, соскабливая обои до последнего клочка. Это глупо, но кажется важным.
Белла не звонила мне несколько недель после того, как увидела меня с Рен.
Теперь мы снова разговариваем. В основном она спрашивает у меня о лечении. Она заставляет меня чувствовать себя честным человеком.
Может, однажды я смогу показать ей столовую. А, может, и никогда. Но я всё равно её доделаю.
Я забираюсь в кровать за полночь, устав настолько, что едва чувствую холод простыней.
Утро наступает слишком быстро. Я ещё лежу под одеялом, когда на кухне звонит телефон.
Я вприпрыжку бегу по лестнице и беру трубку на четвёртом звонке.
- Алло.
- Эдвард.
Джаспер.
- Я же говорил тебе не звонить мне по субботам.
- Чувак, ты не звонишь и я беспокоюсь.
- Я знаю. Я просто был… занят.
- «Занят» - это какое-то кодовое слово?
- Да, это кодовое слово для «отъебись», - говорю я ему, и в моих словах лишь доля шутки.
- Выпьем кофе в обед?
- Ладно.
- Ладно?
- Я сказал «ладно».
Я пришел к выводу, что с Джаспером лучше не спорить. Этот ублюдок умеет быть настойчивым.
Когда-то он был женат. У него была жена и ребёнок. Он потерял их обоих из-за своих привычек. И даже, несмотря на то, что сейчас они живут на другом конце страны, он говорит, что его дочь всегда будет его лучшим достижением. Его ДОЧЬ. А не его воздержание. Он никогда не говорит о своей жене, и я не знаю: то ли ему слишком больно о ней вспоминать, то ли она просто не имеет значения.
У Джаспера есть привычка вешать трубку, не прощаясь, как только он сочтёт, что разговор окончен. И хотя это слегка раздражает, меня радует его предсказуемость.
Белла звонит после восьми утра. Всегда по субботам. Я рассказываю ей, как прошла неделя и это похоже на самый нормальный разговор в моей жизни.
Она больше спрашивает про Рен, и я отвечаю так честно, как могу. В этом нет ничего странного или неловкого. Это просто откровенный тяжёлый разговор.
Она спрашивает про мать Рен. Я рассказываю ей всё, что знаю. Она слышит презрение в моем голосе.
- Хочешь с ней познакомиться? – нервно спрашиваю я.
- С МАТЕРЬЮ Рен?
- Нет. Прости, я имел в виду Рен.
Она отвечает не сразу, и я тут же жалею, что спросил. Кроме телефонных разговоров мы не провели ни минуты наедине. Я буду пугать её.
Но она удивляет меня.
- Было бы здорово, - говорит она. Я и клянусь - она улыбается, говоря это. Клянусь - я это вижу. – Когда ты снова её увидишь?
- Завтра.
Она не сразу отвечает, и я задерживаю дыхание.
- Думаю, я могу сделать завтрашнюю работу, - говорит она наконец.
ЗАВТРА.
Я иду в кофейню с безумнейшей улыбкой на лице. Меня прёт от вырисовывающихся перспектив.
Джаспер ждёт меня за столиком на улице с двумя большими чашками кофе и черничными булочками.
- Хорошо выглядишь, Эдвард. – Он улыбается, когда я сажусь напротив него.
- Я хорошо себя чувствую. – Это правда.
Он пристально смотрит на меня.
- Расскажешь, почему?
Этого я не планировал.
- Завтра я встречаюсь с Беллой.
Он удивлённо поднимает брови.
- Думаешь, это умно?
Мне плевать, что он считает УМНЫМ.
- Почему ты так говоришь?
- Я просто думаю, что на данном этапе лечения видеть её для тебя - не самое лучшее. Ты должен сфокусироваться на себе.
- Я знаю, что мог бы это сделать, когда она рядом, - пытаюсь я объяснить. Он её не знает.
- Ты ошибаешься. Ты стал ТАКИМ когда она была рядом. Эдвард, она не может сделать это за тебя. Твое выздоровление в твоих руках.
- Это всего лишь обед. Она хочет познакомиться с Рен.
Он качает головой.
- Только ты знаешь, что ты можешь.
Только я совершенно не знаю, что я могу.
- Иногда я просто чувствую… - Джаспер выжидающе смотрит на меня, пока я пытаюсь найти слова. – Я словно барахтаюсь в воде, полностью одетый, и мне просто нужен кто-то, кто протянет руку и вытащит меня на берег. А когда я говорю с ней, мне кажется, что вода не настолько глубока. Что я могу нащупать дно.
На его лице нет жалости. Лишь понимание.
- Я хочу рассказать тебе одну историю. – Он улыбается.
Приехали.
- А, может, я не хочу слушать твою печальную историю.
Он смотрит на меня своими глазами, которые не дают покоя.
- А, может, ты не знаешь, что для тебя хорошо.
Он прав.
- Ладно, рассказывай.
- Жил-был человек, у которого был огород.
- Если бы я знал, что это будет история про хиппи…
Он не обращает на меня внимания.
- Однажды он обнаружил куколку, висящую на одном из растений. Он несколько дней следил, чтобы увидеть, не вылупилась ли бабочка. Однажды утром он подошёл и увидел, что куколка почти прозрачная и через тонкую оболочку видно крылья бабочки. Человек наблюдал, как бабочка сражается. Наблюдал часами.
- Дай угадаю: бабочка погибает.
- Нет. Ты не слушаешь.
- До этого момента сюжет был захватывающим, - говорю я ему, мой голос сочится сарказмом.
Он улыбается и продолжает рассказывать.
- После нескольких часов без видимого прогресса человек решил помочь бабочке. Ему было невыносимо смотреть на её усилия. Он начал осторожно вскрывать куколку пальцами. Бабочка бесформенным комком упала на землю.
Он смотрит на меня. Я не знаю, какой реакции он ждёт.
- Надеюсь, ты расскажешь мне её заново, Джаспер.
- Я не закончил.
- Разумеется, нет.
- Он ждал, что её крылышки раскроются, когда высохнут, но этого так и не произошло. У этого человека были добрые намерения, но он не понимал, что усилия бабочки, чтобы вылупиться – это необходимая часть её выживания. Борьба – это то, что насыщает кровью крылья бабочки, позволяя им принять нужную форму.
Крылья бабочки остались скомканными и раздавленными. Она так и не смогла летать.
- Это история про Элис и Рен? Потому что если да, то ты не знаешь, о чём говоришь.
- Эдвард, в этой истории ты не человек.
- Тогда какой во всём этом смысл?
- Я сказал, что в этой истории ты не человек.
- Блять, ты хочешь сказать, что я бабочка? – недоверчиво спрашиваю я.
- Да, блять, ты БАБОЧКА.
Я тру руками лицо.
- Блять, Джаспер.
- Так увидимся вечером на встрече? – спрашивает он, меняя тему.
- М-м, да. Да, я приду.
- Ладно, до встречи. – Он машет мне, и я жалею, что просто не согласился с ним.
Я возвращаю наши кружки в кофейню. Джаспер – один из этих придурочных хиппи, которые любят нашу планету и отказываются использовать одноразовые чашки.
Внутри почти пусто. Я удивлен, увидев за стойкой Элис.
И тут же ищу Рен. Обнаруживаю её у дальней стены кофейни с носом, прижатым к окну.
- Элис, почему не позвонила?
- Я не знала, что придется прийти. Меня вызвали. Кроме того, сестра сказала, что сегодня заберёт её. – Она закатывает глаза. – Не надо было ей верить.
Я наблюдаю за лицом Рен, когда она в ожидании смотрит на парковку. Она не видит меня. Я чувствую её боль, даже, несмотря на то, что она пытается её скрыть. Я чувствую, какая для неё мука – ждать, даже, несмотря на то, что я никогда не ждал.
Я всегда знал, что моя мать не вернётся. Я никогда не сидел у окна и не смотрел на часы. Но это не значит, что я не надеялся, что в один прекрасный день она свалится как снег на голову. Я старался не думать об этом, потому что даже если бы она вернулась, даже если бы стояла прямо передо мной, я бы её не узнал. Я бы даже НЕ УВИДЕЛ её.
Я подхожу к Рен и трогаю её за плечо.
- Эй, хочешь, пойдём, пошвыряем камни в пруд с черепахами?
Она даже не смотрит на меня.
- Я не могу. Мама ведёт меня сегодня в зоопарк.
- Сегодня она не придет, Рен. Но когда-нибудь, скоро, я могу отвести тебя, - тихо говорит Элис, пытаясь успокоить её.
- Она обещала, - настаивает Рен, в её голосе слышатся слёзы.
Элис смотрит на меня, и я понятия не имею, что сказать этому ребёнку, который заслуживает гораздо большего, чем ждать у окна.
- Иногда люди дают обещания, которые не знают, как сдержать, - пытаюсь я объяснить.
- Она ОБЕЩАЛА.
- Я знаю.
- Она поклялась жизнью.
ПОКЛЯЛАСЬ ЖИЗНЬЮ.
- Я знаю.
Она всё ещё не смотрит на меня.
- Пойдем, пошвыряем камни.
- Я не хочу тебя. – Она хмурится. Она так не думает, но говорит это. Мне и больно и не больно.
- Ладно, увидимся завтра, Рен.
Я хочу сказать что-то ещё, но молчу и выхожу из кофейни, не сказав больше ни слова. Она не моя.
Я ненавижу её мать за то, что она так поступает с ней. Я ненавижу свою собственную за то, что она такая трусиха, что не дала мне даже этого.
Оставить Рен здесь ждать кажется жестоким, но я не знаю, что ещё делать. Я не могу спасти её от боли. Я ни от чего не могу её спасти.
Когда я выхожу, звенят колокольчики на стеклянной двери. Я загадываю желание. Для маленькой девочки, у которой есть мать, которая опаздывает, а не мать, которая вообще не появляется. Я бы дал ей это, если бы мог.
За то короткое время, что я был внутри, многие столики на улице уже заняты: все принимают солнечные ванны. Идеальная погода чтобы отвести маленькую девочку в зоопарк.
Меньше чем в десяти футах от меня женщина с ногтями, которая заявляет, что названа в честь цветка.
На ней та же одежда, в которой я видел её на собрании вчера поздно вечером, и её практически облепляет какой-то парень, чьи карманы полны грязных денег.
Я не хочу смотреть, но смотрю.
Она пытается снять его с себя, но он собственнически обнимает её. Они отвратительны. Она осматривает меня, и в её глазах вспыхивает злость и что-то гораздо хуже.
- Я тебя знаю?
- Роуз? – Я сбрасываю личину НЕЗНАКОМЦА.
Она смотрит сквозь меня.
- ЭДВАРД, верно? – Мне ненавистно то, как она произносит моё имя. Словно это грязь.
- Я сейчас вернусь, - говорит она парню с ужасными зубами.
Она стоит передо мной и тянет себя за волосы. Она, твою мать, пропила остатки мозгов.
- Передумал? – заплетающимся языком говорит она с кривой улыбкой.
- Ты пьяна.
- Завидуешь? – В ней больше нет ничего красивого. Она совершенно уродлива.
Дверь позади меня распахивается и прежде, чем я успеваю осознать, что происходит, Рен обнимает Роуз за ногу.
Я слеп, глух и туп.
вторник, 14 января 2014
ГЛАВА ОДИННАДЦАТЬ: ГОЛУБОГЛАЗЫЙ МУЖИК
ГОРОД
ПОСЛЕ
________________________________________________________________
Я тону. Меня держат за ноги, топя в чем-то, чего я не могу увидеть, почувствовать, назвать.
Трехнедельный запас таблеток иссяк меньше чем за две. Пять из семи моих мест пусты.
Я держу в руках деньги, разделяя банкноты на те, что могу потратить и те, что мне нужно отнести домой. Жене.
Я посылаю Белле смс.
БУДУ ДОМА К УЖИНУ.
Она тут же отвечает.
ЗАХВАТИШЬ ПО ПУТИ БАГЕТ?
Я смотрю на её слова. Я не знаю, как может что-то настолько простое казаться самым непосильным, невыполнимым заданием на свете, но это так.
Я возвращаюсь на Си-стрит и перехожу перекресток к Третьей, делая одну остановку по пути. Достаю из кармана последнюю двадцатку.
Я трачу больше, чем следует. Гораздо больше, чем могу себе позволить. И когда у меня в руке пакетик с таблетками, я чувствую пустоту, резкую боль. Их всегда будет мало.
Я засовываю пакетик в карман. Его вес заставляет мои конечности ныть. Словно я долгие часы шёл по воде. Словно у меня полные карманы камней.
Я заставляю себя подождать. Тридцать секунд. Одну минуту, две минуты, три.
Из старой пекарни на весь квартал пахнет свежеиспеченным хлебом. Это слишком.
Я плачу красноносой полной даме за свежий багет и выхожу, пока не задохнулся.
За магазином скрывается пустырь, где нет ничего кроме асфальта и мусорных баков. Я прохожу через переулок, не позволяя себе думать о том, что я делаю.
Солнце только что исчезло за холмами, делая небо почти серебристым. Всё кажется холодным, но ещё горячее на ощупь.
Я выуживаю из кармана пакетик и держу пальцами две таблетки, сжимая их так крепко, что ноют костяшки.
Раньше я принимал по одной, говоря себе, что этого будет достаточно. Грёбаный дурак.
Я не смотрю на них. Я не хочу видеть, кто я сейчас.
Но я действительно вижу ЕГО, когда крошу таблетки зубами. Он смотрит на меня своими пронзительными голубыми глазами. На нём мешковатый черный пиджак, который чище, чем всё остальное, что на нём.
- Чего, блять, надо? – бросаю я голубоглазому мужику.
Он не отвечает и не отводит взгляд. Он буравит меня своими ледяными глазами. Клянусь – он даже не моргает.
Он протягивает руку и идёт ко мне. Его светлые волосы такие грязные, что кажутся нарисованными. Лучше бы он заговорил.
Он подходит всё ближе и ближе. Я стою на месте. Я не боюсь какого-то бездомного нарка средних лет.
Я смотрю на его жалкое оранжевое лицо, когда он тянется за хлебом, что у меня в руке.
ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ МОЙ ТРУП.
Крепко сжимая мятую бумагу в кулаке, я практически сминаю хрустящий багет.
Секунду я смотрю ему прямо в глаза, и совсем не вижу монстра. Я вижу просто человека. У которого ничего нет.
Он ужасен.
Он достаточно близко, что я чувствую его запах. Но рад, что у меня есть нечто реальное, что разделяет нас.
Он отвратителен.
И я отказываюсь становиться таким человеком. Человеком, который берёт то, что ему не принадлежит. Человеком, у которого ничего не осталось.
Мы не похожи. Мы никогда не будем похожи.
Я медленно ослабляю хватку на багете.
- Бери, - презрительно говорю я ему.
Когда он держит в руке хлеб, он улыбается, и я во всей красе вижу его гнилые зубы.
- Спасибо, - хрипло говорит он, кивая и отходя. Словно я могу спереть у него хлеб обратно.
Прислонившись к одному из грязных мусорных баков, он соскальзывает на землю. Я отворачиваюсь как раз в тот момент, когда он начинает рвать горячий хлеб. Словно грёбаный стервятник.
Я иду домой к жене.
Я нахожу её на кухне, она достает лазанью из духовки. Весь дом пропитан запахами маринары* и плавленого сыра.
Громко играет музыка, что позволяет мне подкрасться незамеченным. Я просто наблюдаю за ней. За тем, как свисают по спине её волосы. Как она скручивает их в хвост. Как раскачивается её тело.
Мне нравится, какая она, когда не знает, что за ней наблюдают. Не знаю, почему. Словно в ней есть ЧТО-ТО, чему я не могу подобрать названия.
Может быть, это просто счастье. Может, оно живет у неё внутри.
Я наблюдаю, как она крошит овощи на салат и могу сказать, что в этот самый момент она понимает, что я там. Е ё бедра перестают двигаться под музыку. Она оглядывается через плечо и её улыбка – лучшая вещь за сегодня.
Секунду она просто смотрит на меня. Она стоит ко мне спиной, и это потому, что она любит, когда я обнимаю её, когда её спина прижата к моей груди. Она говорит, что так она чувствует себя в безопасности.
Я быстро пересекаю кухню, потому что мне это тоже нужно.
Я прижимаю ей к себе, мои губы у её виска. Она выдыхает, долго и глубоко. Я чувствую через кожу её улыбку.
- Когда это ты стала такой красивой?
Она смеётся, но я говорю серьезно. Я хочу знать.
Она поворачивается в моих объятьях, проводя руками по моей груди. Прижимаясь губами к моим губам.
Она пахнет как всё самое лучшее на свете. И в этот момент она – всё, что имеет значение. Она – весь мир для меня, даже если всего на секунду.
- А где багет? – спрашивает она.
ЧЁРТ.
- Я забыл. Я могу сходить за ним.
Она отыскивает мои глаза.
- Забудь. Он нам не нужен. – Она целует моё лицо. Один раз. Дважды. – Я просто рада, что ты дома.
Когда она прочёсывает взглядом кухню, я вижу это на её лице. Как сильно она любит это место, этот дом. Но для меня всё не так. Это просто древесина, гипсокартон и гвозди. Этот дом – просто стены.
Мой дом всегда был там, где она.
Я смотрел слишком долго.
- Что? – шепчет она с лёгким беспокойством на лице.
- Ничего. Я просто по тебе соскучился.
Она верит мне, потому что это правда, но её глаза снова задерживаются, отыскивая то, что я скрываю. Всего на секунду. А затем её улыбка возвращается, и я могу дышать.
Мы ужинаем в столовой за круглым обеденным столом, и я притворяюсь мужчиной, за которого она вышла замуж.
Она продолжает улыбаться мне. Словно мы на свидании и она размышляет, поцелую ли я её в конце вечера.
Она просто улыбается, улыбается весь ужин, но ничего не говорит. И когда я улыбаюсь в ответ, она краснеет и удерживает мой взгляд. Это самый странный разговор.
В уголке её рта капелька красного соуса. Мне хочется её слизать. Я невольно смеюсь над этой мыслью.
- Что? – спрашивает она, всё еще улыбаясь.
- Ничего, - смеясь, говорю я.
Она пытается встать, чтобы убирать со стола, но я останавливаю её.
- Я соберу.
Она, чёрт возьми, лишь улыбается мне. Выглядит почти так, словно может заплакать. Но это не может быть правдой, потому что она безоговорочно счастлива.
Она кладёт свою руку на мою, когда я тянусь за её тарелкой.
- Посуда может подождать.
Она ведёт меня наверх в нашу комнату. Я не уверен, что понимаю, что происходит, но пойму это.
У изножья кровати она целует меня. Так, словно целует меня в последний раз. И я даже не могу заставить себя остановить её и спросить, какого чёрта она делает, потому что мне так хорошо. Она так хороша. Нам так хорошо вместе.
Её руки блуждают по всему моему телу, прежде чем она добирается до низа и стягивает с себя футболку.
И что бы я ни хотел у неё спросить, позабыто, потому что у неё самые красивые сиськи на всём белом свете. Её лифчик падает на пол, обнажая голую кожу и её идеальные розовые соски у меня в руках.
- Когда это ты стала такой красивой? – снова спрашиваю я, мои губы не покидают её губы.
- Думаю, несколько недель назад, - шепчет она мне в рот.
Когда она начинает раздевать меня, я теряюсь во всём, что она есть. До тех пор, пока не вспоминаю про полный пакетик таблеток, в которых не должен больше нуждаться.
Мои руки замирают. Я говорю себе забыть о них. Но Белла не может их найти. Не может.
Я медленно пытаюсь дотянуться до кармана, но мои руки не понимают команды «Медленно».
И затем я застываю. Потому что там ничего нет. Карман пуст. ПУСТ, блять.
Долю секунды мне хочется обвинить Беллу в том, что она забрала их, но я знаю, что она этого не делала.
Она продолжает целовать меня вдоль челюсти, но всё, что я вижу, слышу и обоняю – это того голубоглазого мужика.
Он повсюду. Ярость плавает в моих венах как яд.
- Чёрт.
Сердце готово пробить грудную клетку и броситься на пол.
Она смущённо смотрит на меня широко раскрытыми глазами.
- Эдвард, что такое?
- Мне надо идти. – Кажется, я говорю это вслух.
- ЧТО?
Я стараюсь не смотреть ей в лицо.
- Я сейчас вернусь. ОБЕЩАЮ.
- Я не понимаю, что может быть такого важного, что тебе надо идти прямо в эту секунду. – И теперь она начинает плакать. Она начинает плакать, и мне даже плевать, что мой карман пуст.
- Я сказал Эмметту, что помогу ему кое с чем. Я СЕЙЧАС ЖЕ вернусь.
Её глаза чернеют.
- Эмметт уехал на выходные, чтобы навестить родителей.
Блять.
- Я знаю. Я сказал ему, что зайду и позабочусь кое о ч ём у него в гараже. – Я лгу, лгу, лгу.
И она знает. Она видит меня таким, какой я есть.
Я наблюдаю за тем, как она отводит взгляд, качая головой и отказываясь говорить. Я пялюсь на её обнаженную спину, когда она идет в ванную с футболкой в руках и захлопывает за собой дверь.
Я спускаюсь вниз и выхожу на улицу прежде, чем дам себе ещё хоть секунду, чтобы беспокоиться о последствиях своей лжи.
Она простит меня. Она должна.
Я перехожу на бег, не имея ни малейшего понятия, где его искать.
Я бегу до тех пор, пока улицы не становятся прямыми, и пока лёгкие не начинают гореть. Я оказываюсь под автострадой, в окружении подсолнухов, которые ненастоящие. На каждом углу грязные незнакомцы. Кровати из картонных коробок и магазинные тележки, доверху заваленные бесполезными ворованными вещами.
Кто-то кричит на меня; все пялятся.
Паника заползает мне под кожу, когда я понимаю, что его здесь нет. Я пытаюсь спрашивать о нём, но эти люди скрытные и ничего мне не говорят.
Я иду обратно через центр, где по ночам горят витрины только баров и винных магазинов.
Запах хлеба все ещё превалирует над остальными запахами в этом квартале, когда я прохожу мимо. Я останавливаюсь перед узким переулком, который ведет к тем мусорным бакам. Он не может всё еще быть здесь.
Но я не могу остановиться, и иду между высокими кирпичными зданиями. Гул одинокого фонаря заглушает удары моего сердца.
И затем я вижу этого ублюдка, он спит на том же месте, где я оставил его сегодня ранним вечером.
Я кричу ему, что он никчемный вор, но он не двигается. Я не вижу этого, пока не оказываюсь в нескольких дюймах от его лица.
Глаза, которые не закроются.
Я застываю, совершенно застигнутый врасплох.
Опустившись перед ним на колени, я толкаю его в плечо. Он не двигается. Внезапно я вижу его окостеневшие руки, синие губы и пустой пакетик, в котором больше нет таблеток.
Я не могу ни дышать, ни думать.
Потому что он мёртв. Он МЁРТВ.
На секунду я не вижу бездомного нарка. Я вижу человека, у которого есть жена, дом и история. Я вижу человека с проблемой. Я вижу ЛЖЕЦА.
Я должен спасти его.
Из телефона-автомата у винного магазина я набираю 911. Мой голос дрожит, руки дрожат, всё дрожит. Он – ничто. Он не имеет значения.
Он – это я.
Я вешаю трубку раньше, чем оператор задаст мне ещё хоть один вопрос.
Я должен идти домой. Но не могу оставить его здесь.
Сбоку здания, стоящего рядом с церковью, есть сломанная пожарная лестница. Я сидел на этой крыше несчётное количество раз.
Разве что она никогда не казалась мне такой высокой и одинокой.
Я наблюдаю за полицейскими машинами и машинами «скорой помощи». Я наблюдаю, как они стекаются.
Я сижу на крыше, кажется, несколько часов, до тех пор, пока не остаётся только пустой участок.
Когда я иду обратно домой, я понятия не имею, сколько времени. Я даже больше не уверен в том, какой сегодня день.
В доме темно. Я держу руку над холодной ручкой, прежде чем повернуть её. С каждой прошедшей секундой меня всё сильнее накрывает волна вины за то, что я оставил Беллу в этой темноте. До тех пор, пока я не поворачиваю ручку. Дверь закрыта.
Впервые за время нашего брака дверь закрыта.
И я знаю. Я знаю, что я наделал. Всё это привело к этому. Мои колени ударяются о расщепленные доски крыльца, и это слишком.
Я говорю себе не плакать. Плакать – это как быть поглощенным катящимися волнами, теми, что несут меня к берегу, только они снова уносят меня в море.
Я пытаюсь вспомнить улыбку Беллы за ужином и понимаю, что даже не знаю её причину.
Дышать бесполезно. Кажется, проще задохнуться.
Мужик мёртв.
________________________________________________________________
*на случай, если вдруг кто-то не знает, маринара – это итальянский томатный соус
ГОРОД
ПОСЛЕ
________________________________________________________________
Я тону. Меня держат за ноги, топя в чем-то, чего я не могу увидеть, почувствовать, назвать.
Трехнедельный запас таблеток иссяк меньше чем за две. Пять из семи моих мест пусты.
Я держу в руках деньги, разделяя банкноты на те, что могу потратить и те, что мне нужно отнести домой. Жене.
Я посылаю Белле смс.
БУДУ ДОМА К УЖИНУ.
Она тут же отвечает.
ЗАХВАТИШЬ ПО ПУТИ БАГЕТ?
Я смотрю на её слова. Я не знаю, как может что-то настолько простое казаться самым непосильным, невыполнимым заданием на свете, но это так.
Я возвращаюсь на Си-стрит и перехожу перекресток к Третьей, делая одну остановку по пути. Достаю из кармана последнюю двадцатку.
Я трачу больше, чем следует. Гораздо больше, чем могу себе позволить. И когда у меня в руке пакетик с таблетками, я чувствую пустоту, резкую боль. Их всегда будет мало.
Я засовываю пакетик в карман. Его вес заставляет мои конечности ныть. Словно я долгие часы шёл по воде. Словно у меня полные карманы камней.
Я заставляю себя подождать. Тридцать секунд. Одну минуту, две минуты, три.
Из старой пекарни на весь квартал пахнет свежеиспеченным хлебом. Это слишком.
Я плачу красноносой полной даме за свежий багет и выхожу, пока не задохнулся.
За магазином скрывается пустырь, где нет ничего кроме асфальта и мусорных баков. Я прохожу через переулок, не позволяя себе думать о том, что я делаю.
Солнце только что исчезло за холмами, делая небо почти серебристым. Всё кажется холодным, но ещё горячее на ощупь.
Я выуживаю из кармана пакетик и держу пальцами две таблетки, сжимая их так крепко, что ноют костяшки.
Раньше я принимал по одной, говоря себе, что этого будет достаточно. Грёбаный дурак.
Я не смотрю на них. Я не хочу видеть, кто я сейчас.
Но я действительно вижу ЕГО, когда крошу таблетки зубами. Он смотрит на меня своими пронзительными голубыми глазами. На нём мешковатый черный пиджак, который чище, чем всё остальное, что на нём.
- Чего, блять, надо? – бросаю я голубоглазому мужику.
Он не отвечает и не отводит взгляд. Он буравит меня своими ледяными глазами. Клянусь – он даже не моргает.
Он протягивает руку и идёт ко мне. Его светлые волосы такие грязные, что кажутся нарисованными. Лучше бы он заговорил.
Он подходит всё ближе и ближе. Я стою на месте. Я не боюсь какого-то бездомного нарка средних лет.
Я смотрю на его жалкое оранжевое лицо, когда он тянется за хлебом, что у меня в руке.
ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ МОЙ ТРУП.
Крепко сжимая мятую бумагу в кулаке, я практически сминаю хрустящий багет.
Секунду я смотрю ему прямо в глаза, и совсем не вижу монстра. Я вижу просто человека. У которого ничего нет.
Он ужасен.
Он достаточно близко, что я чувствую его запах. Но рад, что у меня есть нечто реальное, что разделяет нас.
Он отвратителен.
И я отказываюсь становиться таким человеком. Человеком, который берёт то, что ему не принадлежит. Человеком, у которого ничего не осталось.
Мы не похожи. Мы никогда не будем похожи.
Я медленно ослабляю хватку на багете.
- Бери, - презрительно говорю я ему.
Когда он держит в руке хлеб, он улыбается, и я во всей красе вижу его гнилые зубы.
- Спасибо, - хрипло говорит он, кивая и отходя. Словно я могу спереть у него хлеб обратно.
Прислонившись к одному из грязных мусорных баков, он соскальзывает на землю. Я отворачиваюсь как раз в тот момент, когда он начинает рвать горячий хлеб. Словно грёбаный стервятник.
Я иду домой к жене.
Я нахожу её на кухне, она достает лазанью из духовки. Весь дом пропитан запахами маринары* и плавленого сыра.
Громко играет музыка, что позволяет мне подкрасться незамеченным. Я просто наблюдаю за ней. За тем, как свисают по спине её волосы. Как она скручивает их в хвост. Как раскачивается её тело.
Мне нравится, какая она, когда не знает, что за ней наблюдают. Не знаю, почему. Словно в ней есть ЧТО-ТО, чему я не могу подобрать названия.
Может быть, это просто счастье. Может, оно живет у неё внутри.
Я наблюдаю, как она крошит овощи на салат и могу сказать, что в этот самый момент она понимает, что я там. Е ё бедра перестают двигаться под музыку. Она оглядывается через плечо и её улыбка – лучшая вещь за сегодня.
Секунду она просто смотрит на меня. Она стоит ко мне спиной, и это потому, что она любит, когда я обнимаю её, когда её спина прижата к моей груди. Она говорит, что так она чувствует себя в безопасности.
Я быстро пересекаю кухню, потому что мне это тоже нужно.
Я прижимаю ей к себе, мои губы у её виска. Она выдыхает, долго и глубоко. Я чувствую через кожу её улыбку.
- Когда это ты стала такой красивой?
Она смеётся, но я говорю серьезно. Я хочу знать.
Она поворачивается в моих объятьях, проводя руками по моей груди. Прижимаясь губами к моим губам.
Она пахнет как всё самое лучшее на свете. И в этот момент она – всё, что имеет значение. Она – весь мир для меня, даже если всего на секунду.
- А где багет? – спрашивает она.
ЧЁРТ.
- Я забыл. Я могу сходить за ним.
Она отыскивает мои глаза.
- Забудь. Он нам не нужен. – Она целует моё лицо. Один раз. Дважды. – Я просто рада, что ты дома.
Когда она прочёсывает взглядом кухню, я вижу это на её лице. Как сильно она любит это место, этот дом. Но для меня всё не так. Это просто древесина, гипсокартон и гвозди. Этот дом – просто стены.
Мой дом всегда был там, где она.
Я смотрел слишком долго.
- Что? – шепчет она с лёгким беспокойством на лице.
- Ничего. Я просто по тебе соскучился.
Она верит мне, потому что это правда, но её глаза снова задерживаются, отыскивая то, что я скрываю. Всего на секунду. А затем её улыбка возвращается, и я могу дышать.
Мы ужинаем в столовой за круглым обеденным столом, и я притворяюсь мужчиной, за которого она вышла замуж.
Она продолжает улыбаться мне. Словно мы на свидании и она размышляет, поцелую ли я её в конце вечера.
Она просто улыбается, улыбается весь ужин, но ничего не говорит. И когда я улыбаюсь в ответ, она краснеет и удерживает мой взгляд. Это самый странный разговор.
В уголке её рта капелька красного соуса. Мне хочется её слизать. Я невольно смеюсь над этой мыслью.
- Что? – спрашивает она, всё еще улыбаясь.
- Ничего, - смеясь, говорю я.
Она пытается встать, чтобы убирать со стола, но я останавливаю её.
- Я соберу.
Она, чёрт возьми, лишь улыбается мне. Выглядит почти так, словно может заплакать. Но это не может быть правдой, потому что она безоговорочно счастлива.
Она кладёт свою руку на мою, когда я тянусь за её тарелкой.
- Посуда может подождать.
Она ведёт меня наверх в нашу комнату. Я не уверен, что понимаю, что происходит, но пойму это.
У изножья кровати она целует меня. Так, словно целует меня в последний раз. И я даже не могу заставить себя остановить её и спросить, какого чёрта она делает, потому что мне так хорошо. Она так хороша. Нам так хорошо вместе.
Её руки блуждают по всему моему телу, прежде чем она добирается до низа и стягивает с себя футболку.
И что бы я ни хотел у неё спросить, позабыто, потому что у неё самые красивые сиськи на всём белом свете. Её лифчик падает на пол, обнажая голую кожу и её идеальные розовые соски у меня в руках.
- Когда это ты стала такой красивой? – снова спрашиваю я, мои губы не покидают её губы.
- Думаю, несколько недель назад, - шепчет она мне в рот.
Когда она начинает раздевать меня, я теряюсь во всём, что она есть. До тех пор, пока не вспоминаю про полный пакетик таблеток, в которых не должен больше нуждаться.
Мои руки замирают. Я говорю себе забыть о них. Но Белла не может их найти. Не может.
Я медленно пытаюсь дотянуться до кармана, но мои руки не понимают команды «Медленно».
И затем я застываю. Потому что там ничего нет. Карман пуст. ПУСТ, блять.
Долю секунды мне хочется обвинить Беллу в том, что она забрала их, но я знаю, что она этого не делала.
Она продолжает целовать меня вдоль челюсти, но всё, что я вижу, слышу и обоняю – это того голубоглазого мужика.
Он повсюду. Ярость плавает в моих венах как яд.
- Чёрт.
Сердце готово пробить грудную клетку и броситься на пол.
Она смущённо смотрит на меня широко раскрытыми глазами.
- Эдвард, что такое?
- Мне надо идти. – Кажется, я говорю это вслух.
- ЧТО?
Я стараюсь не смотреть ей в лицо.
- Я сейчас вернусь. ОБЕЩАЮ.
- Я не понимаю, что может быть такого важного, что тебе надо идти прямо в эту секунду. – И теперь она начинает плакать. Она начинает плакать, и мне даже плевать, что мой карман пуст.
- Я сказал Эмметту, что помогу ему кое с чем. Я СЕЙЧАС ЖЕ вернусь.
Её глаза чернеют.
- Эмметт уехал на выходные, чтобы навестить родителей.
Блять.
- Я знаю. Я сказал ему, что зайду и позабочусь кое о ч ём у него в гараже. – Я лгу, лгу, лгу.
И она знает. Она видит меня таким, какой я есть.
Я наблюдаю за тем, как она отводит взгляд, качая головой и отказываясь говорить. Я пялюсь на её обнаженную спину, когда она идет в ванную с футболкой в руках и захлопывает за собой дверь.
Я спускаюсь вниз и выхожу на улицу прежде, чем дам себе ещё хоть секунду, чтобы беспокоиться о последствиях своей лжи.
Она простит меня. Она должна.
Я перехожу на бег, не имея ни малейшего понятия, где его искать.
Я бегу до тех пор, пока улицы не становятся прямыми, и пока лёгкие не начинают гореть. Я оказываюсь под автострадой, в окружении подсолнухов, которые ненастоящие. На каждом углу грязные незнакомцы. Кровати из картонных коробок и магазинные тележки, доверху заваленные бесполезными ворованными вещами.
Кто-то кричит на меня; все пялятся.
Паника заползает мне под кожу, когда я понимаю, что его здесь нет. Я пытаюсь спрашивать о нём, но эти люди скрытные и ничего мне не говорят.
Я иду обратно через центр, где по ночам горят витрины только баров и винных магазинов.
Запах хлеба все ещё превалирует над остальными запахами в этом квартале, когда я прохожу мимо. Я останавливаюсь перед узким переулком, который ведет к тем мусорным бакам. Он не может всё еще быть здесь.
Но я не могу остановиться, и иду между высокими кирпичными зданиями. Гул одинокого фонаря заглушает удары моего сердца.
И затем я вижу этого ублюдка, он спит на том же месте, где я оставил его сегодня ранним вечером.
Я кричу ему, что он никчемный вор, но он не двигается. Я не вижу этого, пока не оказываюсь в нескольких дюймах от его лица.
Глаза, которые не закроются.
Я застываю, совершенно застигнутый врасплох.
Опустившись перед ним на колени, я толкаю его в плечо. Он не двигается. Внезапно я вижу его окостеневшие руки, синие губы и пустой пакетик, в котором больше нет таблеток.
Я не могу ни дышать, ни думать.
Потому что он мёртв. Он МЁРТВ.
На секунду я не вижу бездомного нарка. Я вижу человека, у которого есть жена, дом и история. Я вижу человека с проблемой. Я вижу ЛЖЕЦА.
Я должен спасти его.
Из телефона-автомата у винного магазина я набираю 911. Мой голос дрожит, руки дрожат, всё дрожит. Он – ничто. Он не имеет значения.
Он – это я.
Я вешаю трубку раньше, чем оператор задаст мне ещё хоть один вопрос.
Я должен идти домой. Но не могу оставить его здесь.
Сбоку здания, стоящего рядом с церковью, есть сломанная пожарная лестница. Я сидел на этой крыше несчётное количество раз.
Разве что она никогда не казалась мне такой высокой и одинокой.
Я наблюдаю за полицейскими машинами и машинами «скорой помощи». Я наблюдаю, как они стекаются.
Я сижу на крыше, кажется, несколько часов, до тех пор, пока не остаётся только пустой участок.
Когда я иду обратно домой, я понятия не имею, сколько времени. Я даже больше не уверен в том, какой сегодня день.
В доме темно. Я держу руку над холодной ручкой, прежде чем повернуть её. С каждой прошедшей секундой меня всё сильнее накрывает волна вины за то, что я оставил Беллу в этой темноте. До тех пор, пока я не поворачиваю ручку. Дверь закрыта.
Впервые за время нашего брака дверь закрыта.
И я знаю. Я знаю, что я наделал. Всё это привело к этому. Мои колени ударяются о расщепленные доски крыльца, и это слишком.
Я говорю себе не плакать. Плакать – это как быть поглощенным катящимися волнами, теми, что несут меня к берегу, только они снова уносят меня в море.
Я пытаюсь вспомнить улыбку Беллы за ужином и понимаю, что даже не знаю её причину.
Дышать бесполезно. Кажется, проще задохнуться.
Мужик мёртв.
________________________________________________________________
*на случай, если вдруг кто-то не знает, маринара – это итальянский томатный соус
суббота, 28 декабря 2013
ГЛАВА ДЕСЯТЬ: ОБНАЖЁННЫЕ
ГОРОД
ДО
______________________________________________________________________
Я домовладелец. У меня есть дом и ИПОТЕКА. Мы будем расплачиваться за него вечно. А мне всё равно. Лицо Беллы, когда мы в первый раз отпёрли входную дверь, стоит гораздо больше всего остального.
Гостиная доверху завалена пустыми коробками.
- Ты когда-нибудь строил крепости, когда был маленьким? – спрашивает она, выглядывая из-за кучи картонных коробок, волосы выбились из хвоста.
Я смотрю на её улыбку.
- Ага. – Я лгу. Не припомню ничего подобного.
Белла не перестаёт улыбаться весь день. Это всё этот дом. От него у неё кружится голова.
Я начинаю поднимать наверх все коробки с надписью «Спальня». Третья ступенька лестницы чуть выше всех остальных. Я почти каждый раз спотыкаюсь.
Из мебели в нашей комнате только голый матрас на полу. Кровать не привезут до следующей недели.
Я рыскаю по коробкам, пока не нахожу простыни. Я собираюсь взять свою жену голой в нашей постели в первую ночь в нашем ДОМЕ. Я планирую не выпускать её всю ночь.
Наверное, стоило купить свечи, розы или что-нибудь в этом роде. Она говорит, что ей плевать на эту ерунду, но мне кажется, что она может лгать. Девушки любят романтику, я просто не совсем понимаю, что это означает.
- Белла! – кричу я вниз.
- Что?
- Иди сюда. Я сделал постель.
Она смеётся. Это лучший смех, даже если он означает, что она не даст мне того, чего я хочу.
- Я не стану заниматься с тобой сексом, Эдвард, пока не распакуем всё для кухни.
Бегу вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Я могу распаковать коробки.
Я наблюдаю за ней от двери, её бедра раскачиваются под неслышную музыку. Она выставила все коробки на стойки, шкафы и ящики нараспашку.
Я начинаю вытаскивать случайные кухонные предметы из одной из коробок поменьше.
- Знаешь, было бы быстрее, если бы ты просто дал мне это сделать, - говорит она, не оборачиваясь. Я слышу усмешку в её голосе. Она знает, что права.
- Но я же ПОМОГАЮ, - объясняю я, обнимая её и кладя подбородок ей на плечо. Я убираю её волосы в сторону и целую её в шею. Она изо всех сил пытается не обращать на меня внимания.
Мои руки не стоят на месте. Я нахожу кусочек кожи между её футболкой и джинсами. Свой любимый. Она глубоко вздыхает, и секунду я думаю, что мог бы её взять.
- Знаешь, я люблю эти руки.
- Это всё только слова.
Повернувшись в моих объятьях, она встаёт на цыпочки и тянет меня вниз, пока наши глаза не оказываются на одном уровне.
- Марш в душ. От тебя пахнет спортзалом. Я закончу через час. Обещаю.
Я издаю стон, когда она снова поворачивается к коробкам, и мне остается лишь ждать.
- Чем дольше ты стоишь здесь и громко дышишь, тем дольше не возьмёшь меня.
Простонав в последний раз, я иду к лестнице.
- Эдвард?
- БЕЛЛА.
- Я люблю тебя больше всего на свете.
- Больше, чем эту кухню?
- Ну, где-то между кухней и ванной. – И затем она смеётся, и мне хочется взять её на руки и поднять наверх. К чёрту кухню.
Но я оставляю её. Потому что могу быть терпеливым.
Ступеньки скрипят с каждым шагом. Я задаюсь вопросом: сколько потребуется времени, чтобы выучить наизусть их протесты.
Я включаю душ и жду, когда вся ванная заполнится паром.
Маленькая дверь с гладильной доской не закроется. Я оставляю ее открытой. В любом случае, это идеальное место, чтобы вешать одежду.
Ванна – из тех старинных, что с ножками в виде когтистых лап, со шторкой по всему периметру. Я думал, Белла меня побьёт, когда я предложил её заменить. Она говорит, что это её седьмая любимая часть в этом доме, и она хочет оставить её навсегда.
А я просто люблю то, как она ЛЮБИТ.
Я высовываю голову из ванной.
- Белла!
- Что? – кричит она снизу.
- Мне нужна твоя помощь.
- Прямо СЕЙЧАС?
- Прямо сейчас.
Я снимаю носки, захожу под душ и неуклюже вожусь с регулятором температуры, пока меня ошпаривает кипятком. Белла всегда первой проверяет температуру. Порой я думаю, что она просто приспособлена к жизни лучше, чем я. Но всё нормально, потому что она со мной навсегда.
Когда вода начинает нагреваться, я слышу её:
- Эдвард?
- Я здесь.
Через шторку я вижу, что она стоит, руки в боки. Я мою волосы и стараюсь не смеяться. Она отдёргивает шторку, и я не могу сдержать улыбку. Не могу.
- Я думала, тебе нужна моя ПОМОЩЬ, - недовольно говорит она сквозь смех.
Я указываю рукой вниз.
- Да. Нужна.
Она качает головой, внезапно робея и краснея. Словно никогда раньше не видела меня голым и возбужденным.
- Иди СЮДА, - практически умоляю я.
- Нет.
- На тебе слишком много одежды, - заявляю я.
- На мне ровно столько одежды, сколько нужно, чтобы распаковывать коробки.
- Ну, пора сделать перерыв. Пора обновить ванну, Белла. – Я пытаюсь говорить это с невозмутимым видом.
Я протягиваю руку и тяну её за край футболки. Она бьёт меня по руке.
Но её УЛЫБКА.
- Я не собираюсь сейчас раздеваться с тобой. – Она так мила, когда упрямится, что я едва слышу её слова.
Я вижу возможность и пользуюсь ею, хватая её, пока она ещё на расстоянии вытянутой руки. Крошечное пространство наполняют её пронзительные крики. Она пытается сопротивляться, но смех её выдаёт.
Я крепко держу её, осыпая лицо мокрыми поцелуями. Пока она не перестаёт сопротивляться. Пока не тает в моих объятьях.
Одним движением она перемахивает через край ванны. Мы спотыкаемся, скользим, но находим равновесие, не упав.
Намокшая и полностью одетая, она толкает меня в грудь.
- Я тебя ненавижу.
- Ты никогда не смогла бы меня ненавидеть. – Я улыбаюсь ей в шею, прижимая ближе к себе под душем.
Мои губы движутся по её мокрому лицу. Я люблю её кожу. Какая она на вкус. Какая по ощущениям. Я люблю её волосы. Как они в беспорядке обрамляют её лицо.
Я люблю её в душе, полностью одетую.
- Ты чертовски сексуальна.
- Ты лжец.
Я посасываю впадинку у неё на шее. Губы, язык и зубы.
- Так чертовски сексуальна.
Мои руки блуждают по её мокрому телу в поисках кожи.
Звуки, что она издаёт. Они могут уничтожить мужчину.
То, как кончики её пальцев прижимаются к моей щетине. То, как её губы требуют мой рот. Словно это она затащила меня сюда.
Она всё ещё полностью одета, а я полностью раздет. Я люблю это и ненавижу.
- У тебя очень серьёзная проблема. – Она улыбается, качая головой.
- Да?
- Да.
Я медленно целую её до тех пор, пока её одежда не промокает насквозь, и мы оба не начинаем тонуть.
Она тянет меня за мочку, когда ведёт губами вдоль челюсти.
Я помогаю ей стянуть футболку и позволяю ей шлепнуться на дно ванны.
Её соски выпирают через лифчик, от которого тоже нужно избавиться. Я наблюдаю за её лицом, когда расстегиваю его и снимаю. И она прекрасно знает, что делает со мной. Должна бы знать.
Она больше не смеётся, когда я поднимаю её на руки, пытаясь не потерять равновесие. Она всё еще в джинсах, обвивает меня ногами за талию, и её сиськи на уровне моих глаз. У неё самые красивые сиськи.
Они идеально лежат у меня в ладонях. Такие тёплые и мягкие.
Её пальцы в моих волосах, когда я беру в рот её сосок. Я целую и пощипываю его, когда мне хочется съесть его целиком.
Она ёрзает и трётся о мой живот.
- Кто я для тебя, Эдвард? – дразнит она.
- Ты просто девушка, которую я целую, - дразню я в ответ.
Она наклоняется, захватывая в плен мои губы. Она девушка, которую я целую. И девушка, которую я люблю. И девушка, на которой я женат. Ей нравятся старые дома. И воскресные завтраки. И секс по утрам.
Одна рука соскальзывает к её джинсам, хватая её за задницу.
Мне нужно, чтобы она была голой.
- Постель, - практически хрипит она мне в губы.
- Что?
- Отнеси меня в постель, - шепчет она снова мне на ухо, её язык пробегает по моей коже, доводя меня, чёрт возьми, до безумия.
Она пытается встать на ноги, но я отказываюсь позволить ей это. Мы на ощупь выбираемся из ванной, скользкие ноги на холодном кафельном полу. По пути к кровати мы натыкаемся на всё подряд. Её рот чертовски хорош. Всё в ней чертовски хорошо.
- Мы насквозь мокрые. – Она смеётся, когда я опускаю её на простыни.
- Плевать.
Она наблюдает, как я расстегиваю её джинсы и медленно снимаю их.
У меня такое чувство, что мне восемнадцать, я как раз собираюсь заняться сексом с самой красивой девушкой, и всё закончится даже раньше, чем я окажусь внутри её.
Комната освещается поздним послеполуденным солнцем. Она кажется такой нежной. Я нависаю над её обнажённым телом, не прикасаясь к ней.
Её веки тяжелые, волосы разметались по простыням.
- Поцелуй меня, - молит она.
- Я не заслуживаю тебя, - уверяю я её, прижимаясь губами к её губам, и наши рты приходят в движение. Её язык – это просто рай на Земле.
- Помнишь, как мы в первый раз увидели эту комнату? – спрашивает она, совсем не дыша.
- Это там, где должна была стоять наша кровать, - говорю я ей, крепко прижимая её к матрасу.
Она целует меня так, как всегда это делает, словно я для неё то же, что и она для меня. Она так убедительна, что я верю ей. Верю.
- Представь, что бы ты сделал со мной сейчас, если бы это был наш дом, - дразнит она, вытягивая руки над головой.
Я зарываюсь лицом в её идеальные сиськи. Я так благодарен, что мне не нужно это представлять.
Я целую её голое бедро, глядя в её честные глаза.
Мой рот кружит над тем местом, которое жаждет меня. До тех пор, пока я не решаю, что достаточно её помучил. Она смотрит на меня так, словно я впервые дотрагиваюсь до неё своим ртом.
Она не отводит взгляд. И звуки, что она издаёт. Словно я – это всё, чего она когда-либо хотела. Я хватаю её за бёдра, прижимая к себе. До тех пор, пока она не начинает корчиться. Бездыханный шёпот.
Мне хочется сказать ей, что в этом доме нет необходимости вести себя тихо.
И она знает. Мы вместе в нашей комнате, и она ведёт себя совсем не тихо.
Мне нужно быть внутри неё. Или я могу умереть. Прямо здесь, на этих мокрых простынях.
Я следую за её обнажённым телом, нависая сверху, и её грудь вздымается и опускается.
Её нежные руки бродят по моим плечам, движутся по груди, ниже, ниже, ниже.
Мой рот кружит над её ртом. Мы дышим одним воздухом.
Всё её тело в мурашках, воздух в комнате слишком холодный.
Она шепчет мне в губы что-то, чего я не понимаю.
И мне не нужно умирать сегодня, потому что она направляет меня в себя.
Я внутри неё, и это гораздо лучше, чем что бы то ни было.
Я стараюсь двигаться медленно. Я стараюсь, чтобы ей было хорошо.
На матрасе, лежащем на полу, в первый день в этом падающем доме, принадлежащем нам, я занимаюсь любовью со своей женой.
Она сжимает простыни в кулаках. Я хочу её руки. Её закрытые глаза трепещут. Я хочу, чтобы она видела меня.
Я хочу её всю без остатка.
Я беру то, что хочу. Наши пальцы сплетены, я изо всех сил держусь за неё.
- Посмотри на меня, - шепчу я. Она не заставляет меня умолять.
Она встречает каждый медленный толчок, её теплое тело раскачивается подо мной.
Тот взгляд прямо перед тем, как она кончает. Словно она по-настоящему видит меня. Глаза открыты, она сверлит меня взглядом, и – клянусь – она видит меня.
Она видит всё. И я позволяю ей.
Её глаза такие карие и невероятные. Её щёки лучшего оттенка розового, и её рот идеально приоткрыт.
И даже если бы я не мог её чувствовать, я бы видел и слышал, как она разлетается на кусочки.
Она уставшая и бездыханная. Мои губы нежно прижимаются к её горлу.
Я поворачиваюсь на бок и увлекаю её за собой, задевая гладкую кожу под её коленом. Моя ладонь жадно скользит вверх по её ноге.
Когда она моя, целиком и полностью, кажется смешным, что когда-то я думал, что уничтожу её.
Сейчас мы идеальны.
Гнаться за освобождением – это как первая затяжка. Мне просто хочется остановить этот миг.
Я не думаю, не дышу, не вижу. Я могу лишь двигаться.
Я могу лишь брать. Могу лишь жадно поглощать её. Могу лишь тонуть в том, как она хороша, как в ней приятно, каким хорошим она заставляет меня хотеть быть.
Я так близко. Чертовски близко. Мне хочется чувствовать это вечно. Это «почти».
Звучат слова, но я не знаю, что я говорю.
С последним толчком я выдыхаю её имя и прижимаю к себе так, словно она в любой момент может исчезнуть.
Она – это всё.
ВСЁ.
Я цепляюсь за её бедро до тех пор, пока не чувствую, что могу переломать ей кости. Но она держит меня так же крепко, и я не ломаюсь.
Мы лежим в постели, переплетясь, до тех пор, пока наше дыхание не выравнивается. Я накрываю и оборачиваю нас простыней.
Она чмокает меня в губы.
- Хочешь кое-что узнать?
Я моргаю, глядя на неё. Немного боюсь того, кто мы есть.
- Конечно.
- Я официально заявляю, что люблю тебя сильнее, чем ванную, - шутит она. Я смотрю на её губы. Её глаза. Её всё. Думая, что, может быть, она любит не так сильно, как я.
- Но эта ванна твоя седьмая любимая вещь. – Я пытаюсь подыграть ей, мой голос едва слышен.
- Я знаю. Лучше слушай внимательно. Дальше: я люблю тебя сильнее, чем столовую. – То, как она говорит это, вызывает у меня невольный смех.
- Не СТОЛОВУЮ.
Мы лежим нос к носу, и мне просто мало её. И того, как звучат в пустой комнате наши поцелуи, когда мы лежим, кожа к коже.
- Это моя любимая вещь, - говорю я ей. И я целиком и полностью честен.
- Секс не может быть твоей любимой вещью, - с улыбкой говорит она.
- Почему? – спрашиваю я, проводя кончиками пальцев взад-вперед по её берду.
- Потому что НЕ МОЖЕТ.
- Хорошо, я всё равно имел в виду не секс.
- Нет?
- Нет.
Я осторожно прикусываю её нижнюю губу, приоткрывая её идеальный рот. Перекатываясь на неё, я накрываю её своим телом.
- Какая же у тебя любимая вещь, Эдвард? – тяжело дыша, спрашивает она, когда мы целуемся, целуемся, целуемся.
- Целовать тебя обнаженной в нашем доме. Мне хочется целовать тебя обнаженной в нашем доме вечно.
МНЕ ХОЧЕТСЯ ЗАДОХНУТЬСЯ В ТВОИХ НАДЕЖДАХ.
МНЕ ХОЧЕТСЯ ЖИТЬ В ТОМ МИРЕ, КАКИМ ЕГО ВИДИШЬ ТЫ.
МНЕ ХОЧЕТСЯ УМЕРЕТЬ ПО ПУТИ К ЦЕЛИ.
Мне хочется. Хочется. Хочется.
ГОРОД
ДО
______________________________________________________________________
Я домовладелец. У меня есть дом и ИПОТЕКА. Мы будем расплачиваться за него вечно. А мне всё равно. Лицо Беллы, когда мы в первый раз отпёрли входную дверь, стоит гораздо больше всего остального.
Гостиная доверху завалена пустыми коробками.
- Ты когда-нибудь строил крепости, когда был маленьким? – спрашивает она, выглядывая из-за кучи картонных коробок, волосы выбились из хвоста.
Я смотрю на её улыбку.
- Ага. – Я лгу. Не припомню ничего подобного.
Белла не перестаёт улыбаться весь день. Это всё этот дом. От него у неё кружится голова.
Я начинаю поднимать наверх все коробки с надписью «Спальня». Третья ступенька лестницы чуть выше всех остальных. Я почти каждый раз спотыкаюсь.
Из мебели в нашей комнате только голый матрас на полу. Кровать не привезут до следующей недели.
Я рыскаю по коробкам, пока не нахожу простыни. Я собираюсь взять свою жену голой в нашей постели в первую ночь в нашем ДОМЕ. Я планирую не выпускать её всю ночь.
Наверное, стоило купить свечи, розы или что-нибудь в этом роде. Она говорит, что ей плевать на эту ерунду, но мне кажется, что она может лгать. Девушки любят романтику, я просто не совсем понимаю, что это означает.
- Белла! – кричу я вниз.
- Что?
- Иди сюда. Я сделал постель.
Она смеётся. Это лучший смех, даже если он означает, что она не даст мне того, чего я хочу.
- Я не стану заниматься с тобой сексом, Эдвард, пока не распакуем всё для кухни.
Бегу вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Я могу распаковать коробки.
Я наблюдаю за ней от двери, её бедра раскачиваются под неслышную музыку. Она выставила все коробки на стойки, шкафы и ящики нараспашку.
Я начинаю вытаскивать случайные кухонные предметы из одной из коробок поменьше.
- Знаешь, было бы быстрее, если бы ты просто дал мне это сделать, - говорит она, не оборачиваясь. Я слышу усмешку в её голосе. Она знает, что права.
- Но я же ПОМОГАЮ, - объясняю я, обнимая её и кладя подбородок ей на плечо. Я убираю её волосы в сторону и целую её в шею. Она изо всех сил пытается не обращать на меня внимания.
Мои руки не стоят на месте. Я нахожу кусочек кожи между её футболкой и джинсами. Свой любимый. Она глубоко вздыхает, и секунду я думаю, что мог бы её взять.
- Знаешь, я люблю эти руки.
- Это всё только слова.
Повернувшись в моих объятьях, она встаёт на цыпочки и тянет меня вниз, пока наши глаза не оказываются на одном уровне.
- Марш в душ. От тебя пахнет спортзалом. Я закончу через час. Обещаю.
Я издаю стон, когда она снова поворачивается к коробкам, и мне остается лишь ждать.
- Чем дольше ты стоишь здесь и громко дышишь, тем дольше не возьмёшь меня.
Простонав в последний раз, я иду к лестнице.
- Эдвард?
- БЕЛЛА.
- Я люблю тебя больше всего на свете.
- Больше, чем эту кухню?
- Ну, где-то между кухней и ванной. – И затем она смеётся, и мне хочется взять её на руки и поднять наверх. К чёрту кухню.
Но я оставляю её. Потому что могу быть терпеливым.
Ступеньки скрипят с каждым шагом. Я задаюсь вопросом: сколько потребуется времени, чтобы выучить наизусть их протесты.
Я включаю душ и жду, когда вся ванная заполнится паром.
Маленькая дверь с гладильной доской не закроется. Я оставляю ее открытой. В любом случае, это идеальное место, чтобы вешать одежду.
Ванна – из тех старинных, что с ножками в виде когтистых лап, со шторкой по всему периметру. Я думал, Белла меня побьёт, когда я предложил её заменить. Она говорит, что это её седьмая любимая часть в этом доме, и она хочет оставить её навсегда.
А я просто люблю то, как она ЛЮБИТ.
Я высовываю голову из ванной.
- Белла!
- Что? – кричит она снизу.
- Мне нужна твоя помощь.
- Прямо СЕЙЧАС?
- Прямо сейчас.
Я снимаю носки, захожу под душ и неуклюже вожусь с регулятором температуры, пока меня ошпаривает кипятком. Белла всегда первой проверяет температуру. Порой я думаю, что она просто приспособлена к жизни лучше, чем я. Но всё нормально, потому что она со мной навсегда.
Когда вода начинает нагреваться, я слышу её:
- Эдвард?
- Я здесь.
Через шторку я вижу, что она стоит, руки в боки. Я мою волосы и стараюсь не смеяться. Она отдёргивает шторку, и я не могу сдержать улыбку. Не могу.
- Я думала, тебе нужна моя ПОМОЩЬ, - недовольно говорит она сквозь смех.
Я указываю рукой вниз.
- Да. Нужна.
Она качает головой, внезапно робея и краснея. Словно никогда раньше не видела меня голым и возбужденным.
- Иди СЮДА, - практически умоляю я.
- Нет.
- На тебе слишком много одежды, - заявляю я.
- На мне ровно столько одежды, сколько нужно, чтобы распаковывать коробки.
- Ну, пора сделать перерыв. Пора обновить ванну, Белла. – Я пытаюсь говорить это с невозмутимым видом.
Я протягиваю руку и тяну её за край футболки. Она бьёт меня по руке.
Но её УЛЫБКА.
- Я не собираюсь сейчас раздеваться с тобой. – Она так мила, когда упрямится, что я едва слышу её слова.
Я вижу возможность и пользуюсь ею, хватая её, пока она ещё на расстоянии вытянутой руки. Крошечное пространство наполняют её пронзительные крики. Она пытается сопротивляться, но смех её выдаёт.
Я крепко держу её, осыпая лицо мокрыми поцелуями. Пока она не перестаёт сопротивляться. Пока не тает в моих объятьях.
Одним движением она перемахивает через край ванны. Мы спотыкаемся, скользим, но находим равновесие, не упав.
Намокшая и полностью одетая, она толкает меня в грудь.
- Я тебя ненавижу.
- Ты никогда не смогла бы меня ненавидеть. – Я улыбаюсь ей в шею, прижимая ближе к себе под душем.
Мои губы движутся по её мокрому лицу. Я люблю её кожу. Какая она на вкус. Какая по ощущениям. Я люблю её волосы. Как они в беспорядке обрамляют её лицо.
Я люблю её в душе, полностью одетую.
- Ты чертовски сексуальна.
- Ты лжец.
Я посасываю впадинку у неё на шее. Губы, язык и зубы.
- Так чертовски сексуальна.
Мои руки блуждают по её мокрому телу в поисках кожи.
Звуки, что она издаёт. Они могут уничтожить мужчину.
То, как кончики её пальцев прижимаются к моей щетине. То, как её губы требуют мой рот. Словно это она затащила меня сюда.
Она всё ещё полностью одета, а я полностью раздет. Я люблю это и ненавижу.
- У тебя очень серьёзная проблема. – Она улыбается, качая головой.
- Да?
- Да.
Я медленно целую её до тех пор, пока её одежда не промокает насквозь, и мы оба не начинаем тонуть.
Она тянет меня за мочку, когда ведёт губами вдоль челюсти.
Я помогаю ей стянуть футболку и позволяю ей шлепнуться на дно ванны.
Её соски выпирают через лифчик, от которого тоже нужно избавиться. Я наблюдаю за её лицом, когда расстегиваю его и снимаю. И она прекрасно знает, что делает со мной. Должна бы знать.
Она больше не смеётся, когда я поднимаю её на руки, пытаясь не потерять равновесие. Она всё еще в джинсах, обвивает меня ногами за талию, и её сиськи на уровне моих глаз. У неё самые красивые сиськи.
Они идеально лежат у меня в ладонях. Такие тёплые и мягкие.
Её пальцы в моих волосах, когда я беру в рот её сосок. Я целую и пощипываю его, когда мне хочется съесть его целиком.
Она ёрзает и трётся о мой живот.
- Кто я для тебя, Эдвард? – дразнит она.
- Ты просто девушка, которую я целую, - дразню я в ответ.
Она наклоняется, захватывая в плен мои губы. Она девушка, которую я целую. И девушка, которую я люблю. И девушка, на которой я женат. Ей нравятся старые дома. И воскресные завтраки. И секс по утрам.
Одна рука соскальзывает к её джинсам, хватая её за задницу.
Мне нужно, чтобы она была голой.
- Постель, - практически хрипит она мне в губы.
- Что?
- Отнеси меня в постель, - шепчет она снова мне на ухо, её язык пробегает по моей коже, доводя меня, чёрт возьми, до безумия.
Она пытается встать на ноги, но я отказываюсь позволить ей это. Мы на ощупь выбираемся из ванной, скользкие ноги на холодном кафельном полу. По пути к кровати мы натыкаемся на всё подряд. Её рот чертовски хорош. Всё в ней чертовски хорошо.
- Мы насквозь мокрые. – Она смеётся, когда я опускаю её на простыни.
- Плевать.
Она наблюдает, как я расстегиваю её джинсы и медленно снимаю их.
У меня такое чувство, что мне восемнадцать, я как раз собираюсь заняться сексом с самой красивой девушкой, и всё закончится даже раньше, чем я окажусь внутри её.
Комната освещается поздним послеполуденным солнцем. Она кажется такой нежной. Я нависаю над её обнажённым телом, не прикасаясь к ней.
Её веки тяжелые, волосы разметались по простыням.
- Поцелуй меня, - молит она.
- Я не заслуживаю тебя, - уверяю я её, прижимаясь губами к её губам, и наши рты приходят в движение. Её язык – это просто рай на Земле.
- Помнишь, как мы в первый раз увидели эту комнату? – спрашивает она, совсем не дыша.
- Это там, где должна была стоять наша кровать, - говорю я ей, крепко прижимая её к матрасу.
Она целует меня так, как всегда это делает, словно я для неё то же, что и она для меня. Она так убедительна, что я верю ей. Верю.
- Представь, что бы ты сделал со мной сейчас, если бы это был наш дом, - дразнит она, вытягивая руки над головой.
Я зарываюсь лицом в её идеальные сиськи. Я так благодарен, что мне не нужно это представлять.
Я целую её голое бедро, глядя в её честные глаза.
Мой рот кружит над тем местом, которое жаждет меня. До тех пор, пока я не решаю, что достаточно её помучил. Она смотрит на меня так, словно я впервые дотрагиваюсь до неё своим ртом.
Она не отводит взгляд. И звуки, что она издаёт. Словно я – это всё, чего она когда-либо хотела. Я хватаю её за бёдра, прижимая к себе. До тех пор, пока она не начинает корчиться. Бездыханный шёпот.
Мне хочется сказать ей, что в этом доме нет необходимости вести себя тихо.
И она знает. Мы вместе в нашей комнате, и она ведёт себя совсем не тихо.
Мне нужно быть внутри неё. Или я могу умереть. Прямо здесь, на этих мокрых простынях.
Я следую за её обнажённым телом, нависая сверху, и её грудь вздымается и опускается.
Её нежные руки бродят по моим плечам, движутся по груди, ниже, ниже, ниже.
Мой рот кружит над её ртом. Мы дышим одним воздухом.
Всё её тело в мурашках, воздух в комнате слишком холодный.
Она шепчет мне в губы что-то, чего я не понимаю.
И мне не нужно умирать сегодня, потому что она направляет меня в себя.
Я внутри неё, и это гораздо лучше, чем что бы то ни было.
Я стараюсь двигаться медленно. Я стараюсь, чтобы ей было хорошо.
На матрасе, лежащем на полу, в первый день в этом падающем доме, принадлежащем нам, я занимаюсь любовью со своей женой.
Она сжимает простыни в кулаках. Я хочу её руки. Её закрытые глаза трепещут. Я хочу, чтобы она видела меня.
Я хочу её всю без остатка.
Я беру то, что хочу. Наши пальцы сплетены, я изо всех сил держусь за неё.
- Посмотри на меня, - шепчу я. Она не заставляет меня умолять.
Она встречает каждый медленный толчок, её теплое тело раскачивается подо мной.
Тот взгляд прямо перед тем, как она кончает. Словно она по-настоящему видит меня. Глаза открыты, она сверлит меня взглядом, и – клянусь – она видит меня.
Она видит всё. И я позволяю ей.
Её глаза такие карие и невероятные. Её щёки лучшего оттенка розового, и её рот идеально приоткрыт.
И даже если бы я не мог её чувствовать, я бы видел и слышал, как она разлетается на кусочки.
Она уставшая и бездыханная. Мои губы нежно прижимаются к её горлу.
Я поворачиваюсь на бок и увлекаю её за собой, задевая гладкую кожу под её коленом. Моя ладонь жадно скользит вверх по её ноге.
Когда она моя, целиком и полностью, кажется смешным, что когда-то я думал, что уничтожу её.
Сейчас мы идеальны.
Гнаться за освобождением – это как первая затяжка. Мне просто хочется остановить этот миг.
Я не думаю, не дышу, не вижу. Я могу лишь двигаться.
Я могу лишь брать. Могу лишь жадно поглощать её. Могу лишь тонуть в том, как она хороша, как в ней приятно, каким хорошим она заставляет меня хотеть быть.
Я так близко. Чертовски близко. Мне хочется чувствовать это вечно. Это «почти».
Звучат слова, но я не знаю, что я говорю.
С последним толчком я выдыхаю её имя и прижимаю к себе так, словно она в любой момент может исчезнуть.
Она – это всё.
ВСЁ.
Я цепляюсь за её бедро до тех пор, пока не чувствую, что могу переломать ей кости. Но она держит меня так же крепко, и я не ломаюсь.
Мы лежим в постели, переплетясь, до тех пор, пока наше дыхание не выравнивается. Я накрываю и оборачиваю нас простыней.
Она чмокает меня в губы.
- Хочешь кое-что узнать?
Я моргаю, глядя на неё. Немного боюсь того, кто мы есть.
- Конечно.
- Я официально заявляю, что люблю тебя сильнее, чем ванную, - шутит она. Я смотрю на её губы. Её глаза. Её всё. Думая, что, может быть, она любит не так сильно, как я.
- Но эта ванна твоя седьмая любимая вещь. – Я пытаюсь подыграть ей, мой голос едва слышен.
- Я знаю. Лучше слушай внимательно. Дальше: я люблю тебя сильнее, чем столовую. – То, как она говорит это, вызывает у меня невольный смех.
- Не СТОЛОВУЮ.
Мы лежим нос к носу, и мне просто мало её. И того, как звучат в пустой комнате наши поцелуи, когда мы лежим, кожа к коже.
- Это моя любимая вещь, - говорю я ей. И я целиком и полностью честен.
- Секс не может быть твоей любимой вещью, - с улыбкой говорит она.
- Почему? – спрашиваю я, проводя кончиками пальцев взад-вперед по её берду.
- Потому что НЕ МОЖЕТ.
- Хорошо, я всё равно имел в виду не секс.
- Нет?
- Нет.
Я осторожно прикусываю её нижнюю губу, приоткрывая её идеальный рот. Перекатываясь на неё, я накрываю её своим телом.
- Какая же у тебя любимая вещь, Эдвард? – тяжело дыша, спрашивает она, когда мы целуемся, целуемся, целуемся.
- Целовать тебя обнаженной в нашем доме. Мне хочется целовать тебя обнаженной в нашем доме вечно.
МНЕ ХОЧЕТСЯ ЗАДОХНУТЬСЯ В ТВОИХ НАДЕЖДАХ.
МНЕ ХОЧЕТСЯ ЖИТЬ В ТОМ МИРЕ, КАКИМ ЕГО ВИДИШЬ ТЫ.
МНЕ ХОЧЕТСЯ УМЕРЕТЬ ПО ПУТИ К ЦЕЛИ.
Мне хочется. Хочется. Хочется.
среда, 11 декабря 2013
ГЛАВА ДЕВЯТЬ: ПТИЦА
ГОРОД
ПОСЛЕ
________________________________________
Я человек, который сожалеет. Душа болит за всё, что когда-то было моим, за всё, что я безрассудно промотал.
Легче злиться на Беллу, чем скучать по ней, нуждаться в ней, желать её. Но я не могу злиться.
Я никогда не перестану скучать по своей жене.
Я скучаю по ней гораздо сильнее с того дня, как умер мой отец. Бывают дни, когда мне хочется стереть воспоминания о её губах, прижатых к моим, её руках, когда она держится за меня, и её голосе у моей кожи. Меня преследуют её прикосновения.
Я сижу в кофейне на высоком табурете, с газетой и синей ручкой. Это почти как сидеть в баре, только, придя домой, я не буду пахнуть как грех. Мои волосы и одежда весь оставшийся день будут источать запах кофейных зёрен.
Я смотрю на свои мозолистые руки. Она заявляла, что любит эти руки, грубые по сравнению с её нежнейшей кожей. Ручка в моих пальцах выглядит нелепо.
Маленькая девочка с полной тарелкой пирожных в руках забирается на табурет рядом со мной. Дети заставляют меня нервничать. Они слишком честные. И они напоминают мне о том, что я сделал. Девочка, забираясь, нечаянно толкает свой табурет, и он сталкивается с моим.
У неё маленькие зубы и непослушные волосы, которые выглядят так, словно давно не встречались с расчёской. Я осматриваюсь, ища в кофейне мать девочки, но здесь никого нет.
Она рассматривает меня, склонив голову на бок.
- Как тебя зовут? – спрашивает она хриплым голосом.
Какой бы ни была причина, у меня сильнейшее желание сказать ей это, но я не говорю.
- Разве твой отец никогда не говорил тебе, что не следует говорить с незнакомцами?
Она хмуро смотрит на меня своими карими-прекарими глазами и надувает губы.
- Ты не незнакомец. Ты здесь каждый день. – Она практически обвиняет меня. Я не знаю, откуда она это знает. Я никогда раньше не замечал её.
- И всё равно я незнакомец, - заверяю я её.
Она подносит указательный палец к нижней губе и смотрит на мою ручку.
- Нет, ты носишь джинсы и чистые ботинки, и ты пьешь много, МНОГО кофе. Ты не можешь быть незнакомцем. – С её логикой трудно поспорить.
Вместо того чтобы смотреть на её невинное лицо, я сосредотачиваюсь на газете. Может, ей станет скучно, и она уйдет. Но мой разум словно разучился читать. Я, моргая, смотрю на мелкий шрифт, но всё, на чем могу сосредоточиться – это маленький ребенок справа от меня.
На середине моей газеты появляется половина черничной булочки. Когда я поворачиваюсь к ней лицом, она почти полностью затолкала себе в рот вторую половину булочки, повсюду крошки.
Она пристально смотрит на меня, её глаза шире, чем бывают у людей. Я кусаю булочку только чтобы не обидеть её. По тому, как она смотрит на меня, очевидно, что она видит того, кем я не являюсь.
Она не задаёт мне больше ни одного вопроса, просто смотрит. Это неприятнее, чем бесконечная болтовня.
Я просматриваю несколько случайных объявлений о работе, изо всех сил стараясь не обращать на неё внимания. Я думаю, что у меня это получается до тех пор, пока она не тычет пальцем мне в руку.
- Разве ты не должна быть в школе? – Я вздыхаю, пытаясь казаться раздражённым.
Она несколько раз моргает, и прежде чем я успеваю её остановить, она тянется и обхватывает своими маленькими руками мое лицо. Я отшатываюсь, и немедленно об этом жалею.
Она пристально изучает меня, её маленькие брови сошлись вместе.
- Почему ты грустный? – спрашивает она. Склонив голову набок и насупившись, она выглядит так, словно действительно хочет это знать.
- Я не грустный. – Теперь я оправдываюсь. А ещё я лгу ребёнку.
Она громко шепчет своим тонким голосом:
- А какой ты?
Я человек, который сожалеет.
- Я не знаю.
- Ты НЕ ЗНАЕШЬ? – Она хихикает, убирая руки с моих щёк. – Меня зовут Рен.
Непонятно почему, но это вызывает у меня улыбку.
- Как птицу*.
Она морщит нос и качает головой.
- НЕТ. Как девочку.
- Тебе не следует говорить с незнакомцами, Рен.
Она игнорирует меня.
- А сколько тебе лет вообще?
- А ты как думаешь? – спрашиваю я её.
Она изучает мое лицо.
- Двенадцать или девятнадцать. - ДВЕНАДЦАТЬ ИЛИ ДЕВЯТНАДЦАТЬ. Я бы не хотел вернуться в свои двенадцать лет, но девятнадцать – не раздумывая.
- А сколько ТЕБЕ?
Она пытается выпрямиться.
- Пять с четвертью.
Я задаюсь вопросом: считал ли я когда-нибудь свой возраст в четвертях. И почему-то думаю, что нет.
- Ты будешь моим лучшим другом? – внезапно спрашивает она.
- Нет, - говорю я ей, пытаясь, чтобы голос звучал убедительно.
- ПОЧЕМУ НЕТ? – Она упирает руки в боки, и этого почти достаточно, чтобы заставить меня рассмеяться. Почти.
- Потому что я не могу.
- Но ПОЧЕМУ?
- Потому что тебе следует взять в лучшие друзья того, кому пять с четвертью.
ПОТОМУ ЧТО ТЫ ЗАСЛУЖИВАЕШЬ ЛУЧШЕГО.
Ей не нравится этот ответ. Больше всего я хочу, чтобы объявилась мать этого ребёнка и спасла меня.
Я листаю газету, вытаскиваю комиксы и кладу их на стойку перед девочкой, названной в честь птицы. Она кладет обе ладони на яркую бумагу и наклоняется, её лицо всего в паре дюймов.
Я возвращаюсь к объявлениям о работе, но на самом деле не вижу их.
Иногда мне кажется, что я забываю лицо Беллы, её смех или то, как она видит этот мир. А иногда я помню её так отчетливо, что она кажется более реальной, чем когда-либо, когда она была моей.
Сейчас я слышу её голос. Она все время говорила, что мне нужно получить лицензию подрядчика. Она говорила это часто, не надоедая, а просто потому, что считала, что мне нужно это, и что я МОГУ. Она думала, что я могу быть большим, чем просто парой наёмных рук.
В то время всегда что-то удерживало меня. А теперь вот он я, ни с чем, и нет никого, кто сказал бы мне, что я могу быть большим, чем я есть, и впервые я чувствую, что, возможно, могу. Быть большим.
Краем глаза я наблюдаю за девочкой, которая ёрзает на табурете и подтягивает под себя ноги, вставая на колени.
Я задаюсь вопросом: могли ли мы с Беллой делать это. Растить детей. Наверное, мы потерпели бы фиаско. Мы потерпели его, так или иначе.
В мгновение ока рядом со мной табурет маленькой девочки наклоняется и выскальзывает из-под нее. Даже прежде, чем я успеваю подумать, я вскакиваю и протягиваю руки, держа её на расстоянии вытянутой руки.
Табурет с грохотом падает на пол, пугая всех вокруг. Это отчётливо напоминает мне, что моё сердце всё ещё бьется. Что я всё ещё очень даже жив.
Её ноги болтаются в воздухе. Все смотрят на нас.
- Она не моя. – Я не обращаюсь ни к кому конкретно. Все возвращаются к своему кофе и болтовне.
Но одни карие-прекарие мокрые глаза смотрят на меня, широко раскрытые, как всегда.
ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ПЛАЧЬ.
Из-за стойки спешит брюнетка, вытирая руки о фартук. Подняв табурет, она берёт девочку из моих дрожащих рук и ставит её на ноги.
- ПОЖАЛУЙСТА, простите, - говорит она, не глядя на меня. – Я же говорила тебе не беспокоить посетителей, - выговаривает она девочке.
Я испытываю крайне странное желание защитить её.
- Нет. Она не беспокоила меня.
Женщина хватает девочку за запястье, и практически тащит её к передней стойке, подсаживая на стул. Она говорит ей что-то, чего я не слышу. Девочка сидит на месте.
Я собираю свои вещи, спеша убраться отсюда. Когда я толкаю стеклянную дверь, мне хочется обернуться, но я не оборачиваюсь. Я знаю, что девочка смотрит, и не знаю, почему меня это волнует.
На улице холодно, и больше похоже на зиму, чем на середину весны. От моего дома до кофейни пять минут ходьбы. Я уверен, что, будь у меня выбор, поехал бы на машине.
Иногда, когда я иду по длинной подъездной дорожке, я до сих пор забываю, что она здесь не живёт. Вовсю цветёт глициния, и я почти задыхаюсь: она и её запах ПОВСЮДУ.
Я должен встретиться с Эмметтом за ужином в пуэрто-риканском ресторане в центре. Я надеюсь, он не приведет ту девушку. Она делает его невыносимым. Они постоянно касаются друг друга, глазеют друг на друга и перешёптываются.
Идти недалеко. По дороге, по которой мы часто ходили. Когда я прихожу, очередь стоит на улице. Эм стоит, прислонившись к зеленому зданию с ДВУМЯ девушками.
- Привет, старик. Ты пешком?
НЕТ, БЛЯТЬ, ПРИЛЕТЕЛ НА ЧЁРТОВОМ ЧАСТНОМ САМОЛЁТЕ.
- Э**, это Кэти.
Разумеется, это Кэти. Я знавал множество Кэти. Я потерял девственность с одной такой Кэти. К счастью, это другая Кэти.
Эта Кэти улыбчивая, с большими губами. Они выглядят почти подходящими для поцелуя. Эта мысль такая отталкивающая, неправильная, приводящая в замешательство. Но затем она начинает говорить, и мне хочется, чтобы она замолчала. От её голоса мне хочется оглохнуть.
Пока мы стоим в очереди, чтобы сделать заказ, она морщит нос, глядя в меню.
- Что здесь вкусное?
- Всё.
- Я даже не могу произнести ни одно из этих названий, - скулит она.
Эм с девушкой пребывают в своем собственном мирке, он тычется носом ей в шею и улыбается ей как тряпка.
Я не хочу быть здесь. Это ложь. Я хочу быть здесь с кем-нибудь другим. Это полуправда. Я хочу быть здесь с Беллой.
Очередь быстро движется. Нас окружают громкие разговоры, друзья обмениваются последними новостями, парочки держатся за руки. И мы были такими. Я делаю заказ и плачу за свою еду до того, как у кого-либо появляются идеи. Я не покупаю Кэти ужин.
Я просматриваю зал на предмет столика. Она берет импортное пиво.
- Что будешь пить? – спрашивает она меня своим детским голосом.
- Воду.
- Ой, брось, сегодня же пятница. – Она заказывает ещё одно пиво.
- Надеюсь, ты очень хочешь пить, - говорю я через плечо.
- Сегодня ПЯТНИЦА. – Она говорит так, словно я глупый или мне семнадцать.
Я выделяю каждое слово:
- Я не пью.
Она смотрит на Эмметта. Надо будет позже поблагодарить его за это.
Втиснувшись за маленький столик в углу, я сижу рядом с Кэти и её двумя бокалами пива.
Повсюду сотни различных ярких цветов и музыка, которая заставляет кровоточить мои уши. Но Белла любила это место. Она всегда заказывала сладкие плантайны*** и манговый холодный чай. Она настаивала на том, чтобы попробовать всё в меню, и каждый раз заказывала новое блюдо. Я всегда заказываю одно и то же.
Я вдыхаю запах своей пищи, но на самом деле не чувствую его и наблюдаю за Кэти, ковыряющейся в своей тарелке.
Я задаюсь вопросом, живет ли ещё та, первая, Кэти в провинции. Она замужем, есть дети и дом, или у неё проблемы с «крэком» и она напивается до одури.
Эта Кэти любит слушать собственные речи. И продолжает касаться меня. Намеренно.
- Мне пора, - заявляю я, резко вставая со стула и чуть не роняя его.
- Останься, Эдвард, мы отвезем тебя домой, - кричит мне вслед Эмметт.
Я отмахиваюсь. Мне нужно пройтись.
Воздух такой холодный, что изо рта идёт пар. Я иду мимо пустого участка земли. Я иду, иду, иду, до тех пор, пока улицы не перестают быть прямыми.
Луна едва видна, и извилистые улицы без тротуаров почти тонут в темноте. Я обязательно наткнусь на какие-нибудь торчащие ветки, если не буду видеть, куда иду.
Здесь на дубах нет омелы.
Позади меня притормаживает машина, и я вынужден закрыть глаза. Всё моё тело чувствует её, помнит, как это было, когда она была самой красивой девчонкой, а я был просто мальчишкой, который шёл по улице.
Мои воспоминания сопровождаются звуками. Звуком её притормаживающей машины у меня за спиной. Звуком её головокружительного смеха. Звуком её тела, извивающегося подо мной. Звуком её сдавленных рыданий. Звуком моей лжи. Всем этим.
Стекло почти опущено, когда машина останавливается.
И, может, сейчас я сошёл с ума. Я пытаюсь сморгнуть её. БЕЛЛУ.
- Не стоит ходить по дороге. Я чуть не сбила тебя. – Она не улыбается, но это её ГОЛОС. Она действительно здесь. В незнакомой мне машине.
Она так красива, даже в темноте, что мне хочется снова закрыть глаза. Её карие-прекарие глаза пронзают своей честностью.
Я стою. Как дурак. На дороге.
- Хочешь прокатиться? – Она умоляет меня отказать ей. Но она спрашивает, чего я ХОЧУ, и я отказываюсь лгать.
Не отвечая, я открываю дверцу. Она не сводит с меня глаз.
Мы сидим в удушающей тишине. Я не знаю, что это, но я приму всё, что она даёт мне.
- Белла, что ты здесь делаешь?
Она делает вдох, её зубы терзают губу.
- Я не знаю. – Отвернувшись от меня, с глазами широкими, как у той маленькой девочки, которую назвали в честь птицы, она выглядит так, словно пытается себя в чем-то убедить.
Я не свожу глаз с её лица, пока она ведёт машину. Мне хочется протянуть руку и коснуться её, провести пальцами по её руке, взять её ногу чуть выше колена.
Я сплетаю руки вместе, словно это когти грифа.
Она тормозит у дома, который был нашим. Я обещал ей, что мы отремонтируем его. Это была честная ложь. Дом выглядит так, как и тогда. Когда я думал, что это начало.
Двигатель выключен, никто из нас не выходит из машины. Мы просто сидим. В машине, стоящей на подъездной дорожке.
Мы – два человека, которым больше не о чем говорить. Нет больше ни криков, ни просьб, ни слов о вечности.
ЛЮБИ МЕНЯ, ПРОСТИ МЕНЯ, ДЕРЖИ МЕНЯ, ПРОКРИЧИ ЭТО. ПОЙМИ МЕНЯ. ПОЖАЛУЙСТА. ПОЙМИ МЕНЯ.
- Ты трезвый? – спрашивает она, потому что не верит своим глазам.
- Да. С… с того дня, как умер мой отец. – С ТОГО ДНЯ, КАК ТЫ СБЕЖАЛА.
- Мне пора. – Она хочет, чтобы это было правдой.
- Мы ещё увидимся? – Мне даже плевать, что в моем голосе слышится отчаяние.
Она смотрит строго вперед, когда говорит:
- Спокойной ночи, Эдвард.
___________________________________________
*wren(англ.) – королёк
**в данном случае это не признак нерешительности, а сокращенное до одной буквы имя Эдвард
***бананы для жарки
ГОРОД
ПОСЛЕ
________________________________________
Я человек, который сожалеет. Душа болит за всё, что когда-то было моим, за всё, что я безрассудно промотал.
Легче злиться на Беллу, чем скучать по ней, нуждаться в ней, желать её. Но я не могу злиться.
Я никогда не перестану скучать по своей жене.
Я скучаю по ней гораздо сильнее с того дня, как умер мой отец. Бывают дни, когда мне хочется стереть воспоминания о её губах, прижатых к моим, её руках, когда она держится за меня, и её голосе у моей кожи. Меня преследуют её прикосновения.
Я сижу в кофейне на высоком табурете, с газетой и синей ручкой. Это почти как сидеть в баре, только, придя домой, я не буду пахнуть как грех. Мои волосы и одежда весь оставшийся день будут источать запах кофейных зёрен.
Я смотрю на свои мозолистые руки. Она заявляла, что любит эти руки, грубые по сравнению с её нежнейшей кожей. Ручка в моих пальцах выглядит нелепо.
Маленькая девочка с полной тарелкой пирожных в руках забирается на табурет рядом со мной. Дети заставляют меня нервничать. Они слишком честные. И они напоминают мне о том, что я сделал. Девочка, забираясь, нечаянно толкает свой табурет, и он сталкивается с моим.
У неё маленькие зубы и непослушные волосы, которые выглядят так, словно давно не встречались с расчёской. Я осматриваюсь, ища в кофейне мать девочки, но здесь никого нет.
Она рассматривает меня, склонив голову на бок.
- Как тебя зовут? – спрашивает она хриплым голосом.
Какой бы ни была причина, у меня сильнейшее желание сказать ей это, но я не говорю.
- Разве твой отец никогда не говорил тебе, что не следует говорить с незнакомцами?
Она хмуро смотрит на меня своими карими-прекарими глазами и надувает губы.
- Ты не незнакомец. Ты здесь каждый день. – Она практически обвиняет меня. Я не знаю, откуда она это знает. Я никогда раньше не замечал её.
- И всё равно я незнакомец, - заверяю я её.
Она подносит указательный палец к нижней губе и смотрит на мою ручку.
- Нет, ты носишь джинсы и чистые ботинки, и ты пьешь много, МНОГО кофе. Ты не можешь быть незнакомцем. – С её логикой трудно поспорить.
Вместо того чтобы смотреть на её невинное лицо, я сосредотачиваюсь на газете. Может, ей станет скучно, и она уйдет. Но мой разум словно разучился читать. Я, моргая, смотрю на мелкий шрифт, но всё, на чем могу сосредоточиться – это маленький ребенок справа от меня.
На середине моей газеты появляется половина черничной булочки. Когда я поворачиваюсь к ней лицом, она почти полностью затолкала себе в рот вторую половину булочки, повсюду крошки.
Она пристально смотрит на меня, её глаза шире, чем бывают у людей. Я кусаю булочку только чтобы не обидеть её. По тому, как она смотрит на меня, очевидно, что она видит того, кем я не являюсь.
Она не задаёт мне больше ни одного вопроса, просто смотрит. Это неприятнее, чем бесконечная болтовня.
Я просматриваю несколько случайных объявлений о работе, изо всех сил стараясь не обращать на неё внимания. Я думаю, что у меня это получается до тех пор, пока она не тычет пальцем мне в руку.
- Разве ты не должна быть в школе? – Я вздыхаю, пытаясь казаться раздражённым.
Она несколько раз моргает, и прежде чем я успеваю её остановить, она тянется и обхватывает своими маленькими руками мое лицо. Я отшатываюсь, и немедленно об этом жалею.
Она пристально изучает меня, её маленькие брови сошлись вместе.
- Почему ты грустный? – спрашивает она. Склонив голову набок и насупившись, она выглядит так, словно действительно хочет это знать.
- Я не грустный. – Теперь я оправдываюсь. А ещё я лгу ребёнку.
Она громко шепчет своим тонким голосом:
- А какой ты?
Я человек, который сожалеет.
- Я не знаю.
- Ты НЕ ЗНАЕШЬ? – Она хихикает, убирая руки с моих щёк. – Меня зовут Рен.
Непонятно почему, но это вызывает у меня улыбку.
- Как птицу*.
Она морщит нос и качает головой.
- НЕТ. Как девочку.
- Тебе не следует говорить с незнакомцами, Рен.
Она игнорирует меня.
- А сколько тебе лет вообще?
- А ты как думаешь? – спрашиваю я её.
Она изучает мое лицо.
- Двенадцать или девятнадцать. - ДВЕНАДЦАТЬ ИЛИ ДЕВЯТНАДЦАТЬ. Я бы не хотел вернуться в свои двенадцать лет, но девятнадцать – не раздумывая.
- А сколько ТЕБЕ?
Она пытается выпрямиться.
- Пять с четвертью.
Я задаюсь вопросом: считал ли я когда-нибудь свой возраст в четвертях. И почему-то думаю, что нет.
- Ты будешь моим лучшим другом? – внезапно спрашивает она.
- Нет, - говорю я ей, пытаясь, чтобы голос звучал убедительно.
- ПОЧЕМУ НЕТ? – Она упирает руки в боки, и этого почти достаточно, чтобы заставить меня рассмеяться. Почти.
- Потому что я не могу.
- Но ПОЧЕМУ?
- Потому что тебе следует взять в лучшие друзья того, кому пять с четвертью.
ПОТОМУ ЧТО ТЫ ЗАСЛУЖИВАЕШЬ ЛУЧШЕГО.
Ей не нравится этот ответ. Больше всего я хочу, чтобы объявилась мать этого ребёнка и спасла меня.
Я листаю газету, вытаскиваю комиксы и кладу их на стойку перед девочкой, названной в честь птицы. Она кладет обе ладони на яркую бумагу и наклоняется, её лицо всего в паре дюймов.
Я возвращаюсь к объявлениям о работе, но на самом деле не вижу их.
Иногда мне кажется, что я забываю лицо Беллы, её смех или то, как она видит этот мир. А иногда я помню её так отчетливо, что она кажется более реальной, чем когда-либо, когда она была моей.
Сейчас я слышу её голос. Она все время говорила, что мне нужно получить лицензию подрядчика. Она говорила это часто, не надоедая, а просто потому, что считала, что мне нужно это, и что я МОГУ. Она думала, что я могу быть большим, чем просто парой наёмных рук.
В то время всегда что-то удерживало меня. А теперь вот он я, ни с чем, и нет никого, кто сказал бы мне, что я могу быть большим, чем я есть, и впервые я чувствую, что, возможно, могу. Быть большим.
Краем глаза я наблюдаю за девочкой, которая ёрзает на табурете и подтягивает под себя ноги, вставая на колени.
Я задаюсь вопросом: могли ли мы с Беллой делать это. Растить детей. Наверное, мы потерпели бы фиаско. Мы потерпели его, так или иначе.
В мгновение ока рядом со мной табурет маленькой девочки наклоняется и выскальзывает из-под нее. Даже прежде, чем я успеваю подумать, я вскакиваю и протягиваю руки, держа её на расстоянии вытянутой руки.
Табурет с грохотом падает на пол, пугая всех вокруг. Это отчётливо напоминает мне, что моё сердце всё ещё бьется. Что я всё ещё очень даже жив.
Её ноги болтаются в воздухе. Все смотрят на нас.
- Она не моя. – Я не обращаюсь ни к кому конкретно. Все возвращаются к своему кофе и болтовне.
Но одни карие-прекарие мокрые глаза смотрят на меня, широко раскрытые, как всегда.
ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ПЛАЧЬ.
Из-за стойки спешит брюнетка, вытирая руки о фартук. Подняв табурет, она берёт девочку из моих дрожащих рук и ставит её на ноги.
- ПОЖАЛУЙСТА, простите, - говорит она, не глядя на меня. – Я же говорила тебе не беспокоить посетителей, - выговаривает она девочке.
Я испытываю крайне странное желание защитить её.
- Нет. Она не беспокоила меня.
Женщина хватает девочку за запястье, и практически тащит её к передней стойке, подсаживая на стул. Она говорит ей что-то, чего я не слышу. Девочка сидит на месте.
Я собираю свои вещи, спеша убраться отсюда. Когда я толкаю стеклянную дверь, мне хочется обернуться, но я не оборачиваюсь. Я знаю, что девочка смотрит, и не знаю, почему меня это волнует.
На улице холодно, и больше похоже на зиму, чем на середину весны. От моего дома до кофейни пять минут ходьбы. Я уверен, что, будь у меня выбор, поехал бы на машине.
Иногда, когда я иду по длинной подъездной дорожке, я до сих пор забываю, что она здесь не живёт. Вовсю цветёт глициния, и я почти задыхаюсь: она и её запах ПОВСЮДУ.
Я должен встретиться с Эмметтом за ужином в пуэрто-риканском ресторане в центре. Я надеюсь, он не приведет ту девушку. Она делает его невыносимым. Они постоянно касаются друг друга, глазеют друг на друга и перешёптываются.
Идти недалеко. По дороге, по которой мы часто ходили. Когда я прихожу, очередь стоит на улице. Эм стоит, прислонившись к зеленому зданию с ДВУМЯ девушками.
- Привет, старик. Ты пешком?
НЕТ, БЛЯТЬ, ПРИЛЕТЕЛ НА ЧЁРТОВОМ ЧАСТНОМ САМОЛЁТЕ.
- Э**, это Кэти.
Разумеется, это Кэти. Я знавал множество Кэти. Я потерял девственность с одной такой Кэти. К счастью, это другая Кэти.
Эта Кэти улыбчивая, с большими губами. Они выглядят почти подходящими для поцелуя. Эта мысль такая отталкивающая, неправильная, приводящая в замешательство. Но затем она начинает говорить, и мне хочется, чтобы она замолчала. От её голоса мне хочется оглохнуть.
Пока мы стоим в очереди, чтобы сделать заказ, она морщит нос, глядя в меню.
- Что здесь вкусное?
- Всё.
- Я даже не могу произнести ни одно из этих названий, - скулит она.
Эм с девушкой пребывают в своем собственном мирке, он тычется носом ей в шею и улыбается ей как тряпка.
Я не хочу быть здесь. Это ложь. Я хочу быть здесь с кем-нибудь другим. Это полуправда. Я хочу быть здесь с Беллой.
Очередь быстро движется. Нас окружают громкие разговоры, друзья обмениваются последними новостями, парочки держатся за руки. И мы были такими. Я делаю заказ и плачу за свою еду до того, как у кого-либо появляются идеи. Я не покупаю Кэти ужин.
Я просматриваю зал на предмет столика. Она берет импортное пиво.
- Что будешь пить? – спрашивает она меня своим детским голосом.
- Воду.
- Ой, брось, сегодня же пятница. – Она заказывает ещё одно пиво.
- Надеюсь, ты очень хочешь пить, - говорю я через плечо.
- Сегодня ПЯТНИЦА. – Она говорит так, словно я глупый или мне семнадцать.
Я выделяю каждое слово:
- Я не пью.
Она смотрит на Эмметта. Надо будет позже поблагодарить его за это.
Втиснувшись за маленький столик в углу, я сижу рядом с Кэти и её двумя бокалами пива.
Повсюду сотни различных ярких цветов и музыка, которая заставляет кровоточить мои уши. Но Белла любила это место. Она всегда заказывала сладкие плантайны*** и манговый холодный чай. Она настаивала на том, чтобы попробовать всё в меню, и каждый раз заказывала новое блюдо. Я всегда заказываю одно и то же.
Я вдыхаю запах своей пищи, но на самом деле не чувствую его и наблюдаю за Кэти, ковыряющейся в своей тарелке.
Я задаюсь вопросом, живет ли ещё та, первая, Кэти в провинции. Она замужем, есть дети и дом, или у неё проблемы с «крэком» и она напивается до одури.
Эта Кэти любит слушать собственные речи. И продолжает касаться меня. Намеренно.
- Мне пора, - заявляю я, резко вставая со стула и чуть не роняя его.
- Останься, Эдвард, мы отвезем тебя домой, - кричит мне вслед Эмметт.
Я отмахиваюсь. Мне нужно пройтись.
Воздух такой холодный, что изо рта идёт пар. Я иду мимо пустого участка земли. Я иду, иду, иду, до тех пор, пока улицы не перестают быть прямыми.
Луна едва видна, и извилистые улицы без тротуаров почти тонут в темноте. Я обязательно наткнусь на какие-нибудь торчащие ветки, если не буду видеть, куда иду.
Здесь на дубах нет омелы.
Позади меня притормаживает машина, и я вынужден закрыть глаза. Всё моё тело чувствует её, помнит, как это было, когда она была самой красивой девчонкой, а я был просто мальчишкой, который шёл по улице.
Мои воспоминания сопровождаются звуками. Звуком её притормаживающей машины у меня за спиной. Звуком её головокружительного смеха. Звуком её тела, извивающегося подо мной. Звуком её сдавленных рыданий. Звуком моей лжи. Всем этим.
Стекло почти опущено, когда машина останавливается.
И, может, сейчас я сошёл с ума. Я пытаюсь сморгнуть её. БЕЛЛУ.
- Не стоит ходить по дороге. Я чуть не сбила тебя. – Она не улыбается, но это её ГОЛОС. Она действительно здесь. В незнакомой мне машине.
Она так красива, даже в темноте, что мне хочется снова закрыть глаза. Её карие-прекарие глаза пронзают своей честностью.
Я стою. Как дурак. На дороге.
- Хочешь прокатиться? – Она умоляет меня отказать ей. Но она спрашивает, чего я ХОЧУ, и я отказываюсь лгать.
Не отвечая, я открываю дверцу. Она не сводит с меня глаз.
Мы сидим в удушающей тишине. Я не знаю, что это, но я приму всё, что она даёт мне.
- Белла, что ты здесь делаешь?
Она делает вдох, её зубы терзают губу.
- Я не знаю. – Отвернувшись от меня, с глазами широкими, как у той маленькой девочки, которую назвали в честь птицы, она выглядит так, словно пытается себя в чем-то убедить.
Я не свожу глаз с её лица, пока она ведёт машину. Мне хочется протянуть руку и коснуться её, провести пальцами по её руке, взять её ногу чуть выше колена.
Я сплетаю руки вместе, словно это когти грифа.
Она тормозит у дома, который был нашим. Я обещал ей, что мы отремонтируем его. Это была честная ложь. Дом выглядит так, как и тогда. Когда я думал, что это начало.
Двигатель выключен, никто из нас не выходит из машины. Мы просто сидим. В машине, стоящей на подъездной дорожке.
Мы – два человека, которым больше не о чем говорить. Нет больше ни криков, ни просьб, ни слов о вечности.
ЛЮБИ МЕНЯ, ПРОСТИ МЕНЯ, ДЕРЖИ МЕНЯ, ПРОКРИЧИ ЭТО. ПОЙМИ МЕНЯ. ПОЖАЛУЙСТА. ПОЙМИ МЕНЯ.
- Ты трезвый? – спрашивает она, потому что не верит своим глазам.
- Да. С… с того дня, как умер мой отец. – С ТОГО ДНЯ, КАК ТЫ СБЕЖАЛА.
- Мне пора. – Она хочет, чтобы это было правдой.
- Мы ещё увидимся? – Мне даже плевать, что в моем голосе слышится отчаяние.
Она смотрит строго вперед, когда говорит:
- Спокойной ночи, Эдвард.
___________________________________________
*wren(англ.) – королёк
**в данном случае это не признак нерешительности, а сокращенное до одной буквы имя Эдвард
***бананы для жарки
понедельник, 02 декабря 2013
ГЛАВА 8. ДЕВУШКА, КОТОРУЮ Я ЦЕЛУЮ
ПРОВИНЦИЯ
ДО
______________________________________________________________________
Я – всё, чего она хочет. По крайней мере, так кажется, когда она стоит передо мной, и её губы на моих губах.
Прошло две недели с тех пор, как она поцеловала меня. Это ложь. Прошло три часа с тех пор, как она поцеловала меня. Две недели прошло с тех пор, как она поцеловала меня первый раз. С моего дня рождения.
Я убедил себя, что это был поцелуй из жалости или поцелуй в честь дня рождения. Одноразовый. Но я ошибся. Она позволяет мне целовать её в машине, и за школой, и на иве.
Сегодня у меня последним уроком самостоятельное занятие*. Я прогуливаю его, потому что не могу почти час сидеть в кабинете и ничего не делать. Они не разрешают спать в кабинете для самостоятельных занятий, а я не знаю, чем ещё я должен там заниматься.
Ветер завывает в деревьях, когда я иду к машине Беллы. Мне нужно убить пятьдесят минут.
Я сижу на капоте её «Мерседеса» и жду её. Я больше не хожу домой пешком после школы. Не тогда, когда можно сидеть в её машине на парковке и полчаса целоваться, прежде чем ехать домой. Пешком ходят лохи.
Глупые вороны скачут с дерева на дерево, галдя ни о чём. Может, они ненавидят этот ветер так же, как я. Мне хочется, чтобы Белла скорее пришла.
У меня есть зажигалка и полупустая пачка сигарет в одном кармане, и пачка жвачки в другом. Моя рука лежит на том кармане, в котором сигареты. Но если я покурю, она учует запах и не позволит себя целовать. Поэтому я лезу за жвачкой. Я жую две подушечки, словно две чем-то лучше, чем одна.
Я высматриваю её, отчаяние овладевает мной, даже, несмотря на то, что я видел её всего несколько часов назад. Даже, несмотря на то, что она позволила мне целовать её почти весь перерыв на ланч, и я стесал костяшки, придерживая её затылок, когда прижимал её к кирпичной стене за главным корпусом.
Когда наконец-то звенит последний звонок, я с волнением жду, пока все валят из школы. Беллы нигде не видно.
Я обеспокоен тем, что она не рядом со мной, что она не прикасается ко мне. И тогда я вижу её, смеющуюся, её волосы на лице, и рука свешивается с её плеча. Мой самый страшный оживший кошмар.
Мне хочется убить его. Хочется оторвать его гребаную руку и затолкать её ему в глотку.
Я выплевываю жвачку в кусты и рассматриваю её лицо. Мне хочется знать, смотрит ли она на него так же, как меня.
Я помню, что она говорила о нём. ОН НЕ МОЙ ПАРЕНЬ. Он тот, кого она целует? Мы равны для неё?
Она выглядит равнодушной или скучающей. Вот что я говорю себе. Но он выглядит самоуверенным. Этот маленький ублюдок выглядит так, словно думает, что она принадлежит ему.
Она ловит мой взгляд, и её улыбка гаснет, когда она смотрит на меня. Она выглядит смущенной, а затем почти злой. Словно это я иду с девушкой, чья рука свисает с моего плеча. Наверно, это потому, что я сижу на её гребаной машине, а она это ненавидит.
Я спрыгиваю с машины и отвожу взгляд. Потому что мне невыносимо видеть, как он прикасается к ней. И если я посмотрю на него ещё хоть секунду, я дам ему по морде. Сначала кулаком, а затем той железной коробкой для ланча с Хи-Меном, которую он носил с собой, когда мы ходили в детский сад.
Спиной к ним, я хватаюсь за ручку дверцы машины Беллы так, словно это спасёт мне жизнь. Мне бы хотелось, чтобы она отперла двери, чтобы я мог спрятаться внутри её блестящей машины. Я слышу сзади звон её ключей, но она не отпирает двери.
Я слушаю, как она прощается с ним и надеюсь, что его собьёт грузовик.
Когда она идет к водительскому сиденью, я стараюсь не встретиться с ней взглядом, сосредоточив внимание на злобных воронах на деревьях. Краем глаза я вижу, что она смотрит на меня. Чего-то ждет.
- Привет.
Я игнорирую её. Что бы я сейчас ни сказал, это будет ужасно.
- Эдвард, - говорит она громче, словно я не расслышал её с первого раза.
Я выдыхаю, а затем сдаюсь и поворачиваюсь к ней лицом. В её глазах огонь, и она свирепо смотрит на меня через крышу своей машины.
- Да что с тобой?
- Ты моя девушка? – глупо спрашиваю я.
Она поднимает лицо к небу и смеётся. Она, блять, смеётся. Она так красива, когда делает это, что мне хочется кричать. Кажется, будто моя грудная клетка раскалывается посередине, и её содержимое растекается по асфальту.
- ЭДВАРД. – Кажется, словно она почти бранит меня.
- Забудь об этом.
Она отпирает дверцу, и я внутри, запираюсь раньше, чем она скажет ещё хоть слово. Она очень долго стоит рядом с машиной, прежде чем открывает дверцу и бросает свой рюкзак на заднее сиденье.
Она сидит рядом со мной, на дорогом кожаном сидении, и мне хочется сказать ей миллион вещей, которые ей не понравятся.
- Почему тебе надо это делать? – Она хмуро смотрит на меня.
- Делать что?
- Всё портить.
Мне хочется сказать ей, чтобы она привыкала. Вместо этого я достаю из кармана сигарету, чувствуя себя гораздо хуже, когда, незажжённую, сжимаю её губами.
- Прикуришь её в моей машине – пойдёшь пешком, - угрожает она. Я знаю, что она говорит всерьёз, и мне всё равно.
Я отказываюсь смотреть на неё. Крепко сжимаю зажигалку в руке, большой палец прижимается к грубому металлу рифлёного колёсика, угрожая действительно всё испортить. Может, две недели – это всё, что у меня есть. Чтобы показалось, что я заслуживаю её улыбку, её слова и её губы.
Но этого времени совершенно недостаточно. Я слишком эгоистичен. Я дотрагиваюсь до кончика сигареты языком и закрываю глаза.
Выдергиваю её изо рта и вышвыриваю из окна. Я чувствую себя сумасшедшим. Чувствую, словно теряю рассудок и хочу, чтобы она это прекратила. Я продолжаю держать глаза закрытыми и прижимаюсь затылком к подголовнику.
- Он просто мой друг, Эдвард.
- Ага, видимо, как и я, - огрызаюсь я в ответ.
- Нет.
- Тогда КТО?
- Ты не ПРОСТО кто-то, понятно?
- Я не знаю, что это значит, Белла.
Она откидывает голову назад и, моргнув, смотрит на потолок своей машины.
- Это значит, что я не хочу, чтобы ты был просто другом.
Наконец я могу дышать, даже, несмотря на то, что на самом деле она не дала мне ничего.
- ЧЕГО же ты хочешь, Белла?
Она выглядит так, словно ей больно.
- Я хочу поцеловать тебя.
Поцелуй меня. Блять, сделай это.
- Я боюсь этого, - говорит она, указывая на пространство между нами. Она БОИТСЯ. Это нелогично. Несколько недель она только и делала, что целовала меня.
- Закрой глаза, - просит она. Но я не хочу закрывать глаза. Я хочу смотреть на неё, пока целую.
Я хочу, чтобы она позволила мне это.
Мы оба двигаемся лицом друг к другу, и я не знаю, почему у меня такое чувство, что всё закончено, когда ничего ещё даже не начиналось.
Мы просто смотрим друг на друга, и она такая печальная. Печальнее, чем я когда-либо её видел. Я смахиваю волосы с её глаз и наклоняюсь к ней. Её ресницы трепещут у моего лица, и это очень приятно, но не так приятно, как целовать её.
- Пожалуйста, не бойся меня, - шепчу я ей в щёку.
- Я не тебя боюсь.
Я не знаю, что это значит.
- Закрой глаза, - снова просит она.
И я закрываю. Я закрываю глаза и держу в ладонях её лицо. Она пахнет так вкусно, что мне хочется её укусить.
Я чувствую, как её губы кружат над моими губами, и говорю себе, что если она поцелует меня, я буду просто целовать её вечно. Я буду целовать её в этой машине всю оставшуюся жизнь, потому что её поцелуи – это всё, чего я хочу.
Я задерживаю дыхание до тех пор, пока не перестаю существовать. До тех пор, пока она не целует меня.
Её губы нежные, и она словно говорит мне то, чего не скажет словами.
Я чувствую себя живым.
Мне хочется скользнуть руками ей под блузку, но вместо этого я лишь втягиваю её нижнюю губу. Я посасываю и надавливаю, и она так хороша на вкус, что от кайфа у меня кружится голова. Я чувствую себя так, словно плыву. Мой язык у неё во рту, и мне хочется раздеть её догола. Мне хочется взять её, схватить и сделать своей.
Неистовые поцелуи замедляются, но я всё ещё держусь за неё так, словно она может попытаться ускользнуть. Мы молча сидим в машине на школьной парковке, прижавшись лбами друг к другу. До тех пор, когда она хватает свои ключи, заводит двигатель и везёт нас домой.
И вот и всё. Я совершенно уверен, что с нами покончено. Всё.
Сигареты всю дорогу прожигают дыру в кармане. Мне хочется, чтобы она что-нибудь сказала.
Она паркуется у своего дома. Мне хочется вытоптать цветы её матери и лягнуть её красивую золотую машину так, чтобы осталась огромная вмятина.
Со стиснутыми кулаками я стою лицом к своему дому вдалеке.
- Я не знаю, как ухаживать за утками. – Это всё, что я могу сказать в этот момент.
- Я знаю, - заверяет она меня спокойным тоном. Мне хочется посмотреть на неё, но я не могу. До тех пор, пока она не делает несколько шагов вперед, обгоняя меня, направляясь к тому грязному дому.
- Ты не идешь? – спрашивает она.
- Я думал…
- Что ты думал?
Я смотрю на её недоверчивый взгляд.
- Не знаю. Я не знаю, что я думал. – Я лгу.
Мы идем через поле бок о бок. Она не прикасается ко мне. Мне хочется, чтобы она прикоснулась. Всего лишь рукой. Я просто хочу, чтобы она прикоснулась ко мне одной рукой.
Она идет немного впереди меня, когда мы подходим к ступеням заднего крыльца, и каждая половица скрипит и стонет под её ногами.
Я не знаю, как она может стоять так высоко, когда она такая маленькая.
Утята уже не маленькие. За день, пока мы в школе, они устраивают огромный беспорядок. Смотреть на то, как она убирает за ними – часть послеобеденного распорядка дня. Я смотрю, как она сворачивает грязную газету и стелет свежую. Смотрю, как она меняет им воду и наполняет кормушку. Они крякают ей так, словно она их мать.
- Думаю, скоро они вырастут достаточно, чтобы жить на улице. – Она улыбается, словно гордится тем, что они растут.
Мы выносим их на улицу, чтобы они погуляли на солнце, и они повсюду следуют за Беллой.
А я просто смотрю на неё. Это почти как раньше. Когда мы еще не были даже друзьями, и я только смотрел на неё.
Я жду, когда она догонит меня, и когда она догоняет, я не отвожу взгляд. В её глазах голод, и я говорю себе, что не просто вижу то, что хочу видеть.
Она больше не улыбается. Её рот выглядит почти измученным, словно в нем запуталось слишком много слов. Она идёт ко мне до тех пор, пока носки её туфель не налетают на мои.
- Закрой глаза, - умоляет она.
Я закрываю их в ту же секунду, как она просит. Я держу их закрытыми, пока секунды тикают.
Я держу их закрытыми, когда она запускает пальцы мне в волосы, касаясь ногтями кожи головы. Когда наклоняется ко мне, поднявшись на цыпочки. Когда зарывается лицом мне в шею.
Я держу их закрытыми, когда она обнимает себя моими руками. Когда я провожу своими губами по её лицу, по ее нежной-нежной коже.
И я бы согласился остаться слепым навечно, если бы сейчас она поцеловала меня.
- И что мы будем с этим делать? – шепчет она.
Она говорит это так, словно это проблема. И я снова не знаю, что она имеет в виду.
Я целую её лицо до тех пор, пока не нахожу её губы.
- Ты будешь целовать меня, а я буду целовать тебя. – Я улыбаюсь ей в губы, но она не улыбается в ответ. Потому что для неё не всё так просто.
- Эдвард, кто я для тебя? – спрашивает она, сжимая в кулаках мою рубашку.
ТЫ - ВСЁ.
- Ты просто девушка, которую я целую. – Глаза всё ещё закрыты.
- Эдвард.
Глаза открыты.
- Что?
- Ты обещал не лгать мне.
- Я не лгу. – Лгу. Конечно же, лгу. Я ЛЮБЛЮ тебя. В один прекрасный день я скажу тебе это.
- Мне надо домой на ужин, но хочешь… пойти со мной? – спрашивает она, и в её голосе робость и надежда.
Я не могу поверить, что она просит меня пойти на ужин с её родителями.
Я лгу и говорю, что мой отец хочет, чтобы я ужинал дома. Она понимает, что это ложь, но больше не просит.
Я не могу встретиться с её родителями. Они попытаются забрать её у меня. Попытаются. Я ни разу не говорил ни с одним из них, но им не понравится тот факт, что она позволят мне себя целовать. Я могу это сказать по тому, как её мать поливает цветы, растущие вдоль подъездной дорожки и по тому, как её отец всегда паркует машину в гараже.
Они возненавидят всё, что я есть.
Она целует меня в щеку. В щеку, блять. И пожелав спокойной ночи, уходит. Я смотрю, как она идет через поле, и чувствую пустоту.
Я не хочу возвращаться в этот пустой тихий дом.
Я выхожу с террасы, и два утёнка идут за мной. Я позволяю им плавать в бассейне. Опустив ноги в воду, я выкуриваю полпачки. Солнце давно село, я разогреваю в микроволновке замороженный ужин и иду спать.
Уже за полночь входная дверь распахивается, сотрясая весь дом и меня самого. Я тихо лежу в своей постели, пытаясь оценить, насколько он пьян. Он ничего не опрокидывает, пока идет в свою комнату в конце коридора, его тяжелые шаги отдаются у меня в ушах. Всё стихает. Я лежу без сна. Я не знаю, как это возможно – чувствовать себя еще более одиноко теперь, когда я знаю, что он дома.
Я жду до тех пор, пока не убеждаюсь, что он вырубился, а затем стягиваю одеяло и на цыпочках иду к двери. Я прижимаюсь ухом к полой двери, просто чтобы убедиться. Но ничего не слышу.
Дверь скользит по ковру, когда я открываю её. Минуту я стою, не двигаясь, а затем медленно иду по коридору.
Он оставил дверь спальни открытой. Я стою на ступеньке, которая ведёт в его комнату с розовыми обоями и подходящим по цвету ковром. Глядя в темноту, я просто пытаюсь рассмотреть его фигуру на кровати, лицом вниз поверх покрывала. Я вижу, как с каждым вдохом и выдохом его тело поднимается и опускается.
Иногда я задаюсь вопросом: найду ли его мертвым в этой самой комнате.
Я иду обратно в коридор, не беспокоясь о шуме, потому что теперь знаю, что он мертвецки спит. Но не возвращаюсь в свою комнату.
Полная луна светит в гостиную, её зловещий свет падает на мебель.
Я стою на кухне перед раздвижной стеклянной дверью. Почти светло.
И затем я вижу её. Едва одетую. Она сидит на изгороди, которая отделяет владения её родителей от наших.
Все мое тело болит из-за неё.
Здесь ночь громкая, насекомые и лягушки пытаются перекричать сильный ветер.
Её белая майка практически светится в лунном свете. Она обхватывает себя руками, её волосы распущены и спутаны. Моё сердце беспорядочно бьётся, беспокоясь о том, что она на улице посреди ночи.
Я иду через васильки, и чёртовы сорняки колют мои босые ноги.
Она не видит меня до тех пор, пока я не оказываюсь практически перед ней, и она вздрагивает всем телом при виде меня.
- Я думала, это койот. – Она нервно смеётся, пытаясь удержаться на изгороди.
Иногда я чувствую себя койотом. Словно пытаюсь охотиться за неё.
- Это всего лишь я.
Я стою в футе от неё даже, несмотря на то, что мне хочется обнять её и крепко сжать.
Я невольно смотрю на её грудь, когда она разжимает руки и вытягивает длинную травинку. И, может, погода может быть сексуальной.
- Ты в порядке? Что ты здесь делаешь? Посреди ночи.
- Я не могла уснуть. Иногда я сижу здесь. - Она проводит сухой травинкой по кончикам пальцев, глядя на неё, а не на меня.
- В темноте?
Я смотрю, как она вертит травинку, у нее явно что-то на уме.
- Прости меня, - говорит она, почти слишком громко.
- Простить за что?
- За сегодня.
- Ты сидишь здесь посреди ночи, потому что чувствуешь себя плохо оттого, что не хочешь быть моей девушкой?
- Нет. – Она качает головой, и на её лице расплывается удручённая улыбка. – Я отказываюсь быть как они, понятно?
Я киваю даже, несмотря на то, что на самом деле не знаю, кого она имеет в виду.
- Мои родители ВЛЮБИЛИСЬ друг в друга, когда учились в средней школе.
Она сказала «влюбились».
- Я не могу быть как они, Эдвард. Не могу.
Я не знаю, как мы вообще можем быть как её родители. У меня никогда не будет такой дорогой машины, как у её отца. Наверно, у меня никогда не будет дома, и я не буду учиться в колледже. Я не такой, как они.
- Они даже не спят в одной постели, - со стоном говорит она, прикрывая рукой глаза, словно стыдясь.
Словно она имеет какое-то представление о том, что значит смущаться из-за родителей и из-за того, кто они есть.
Она не хочет, чтобы мы были как они. Я невольно улыбаюсь при мысли о нас в доме с гаражом и цветами перед входом, которые Белла добросовестно поливает. Я знаю, что она не это имеет в виду, но это то, что я слышу. И то, что я вижу. И то, чего я никогда не смогу иметь.
Она спрыгивает с изгороди, снова обхватывая себя руками. Она стоит и ждёт, и мне хочется её украсть. Мне хочется целовать её губы до крови и трахать в этой высокой траве.
Я робко протягиваю руку, боясь своих мыслей, собственных побуждений. Сражаясь с ветром, я убираю волосы с её лица. Я держу её лицо в ладонях и чувствую, как всё её тело тает, прижимаясь к моему. Мы стоим на поле, она обнимает меня, и мои губы на её макушке до тех пор, пока она не начинает засыпать.
Я отстраняюсь, готовый сказать ей, чтобы она шла спать, но она прижимает меня к себе.
- Не уходи.
Она моргает, глядя на меня, и выглядит такой юной, такой красивой, такой невинной. Я слегка киваю ей. Не говоря ни слова, она идет к моему дому, ведя меня за руку. И это я иду за ней. Вверх по ступенькам заднего крыльца. Через дверь на кухню. По коридору. К моей спальне.
Я смотрю, как она сбрасывает шлёпки и забирается под простыни.
Белла в моей постели.
Я думаю о её родителях, их раздельных кроватях и о том, что это худшее в них.
Они возненавидят всё, что я есть.
_____________________________________________________
*аналог нашей «продлёнки», но с той разницей, что она не факультативна, как у нас, а включена в учебный план
ПРОВИНЦИЯ
ДО
______________________________________________________________________
Я – всё, чего она хочет. По крайней мере, так кажется, когда она стоит передо мной, и её губы на моих губах.
Прошло две недели с тех пор, как она поцеловала меня. Это ложь. Прошло три часа с тех пор, как она поцеловала меня. Две недели прошло с тех пор, как она поцеловала меня первый раз. С моего дня рождения.
Я убедил себя, что это был поцелуй из жалости или поцелуй в честь дня рождения. Одноразовый. Но я ошибся. Она позволяет мне целовать её в машине, и за школой, и на иве.
Сегодня у меня последним уроком самостоятельное занятие*. Я прогуливаю его, потому что не могу почти час сидеть в кабинете и ничего не делать. Они не разрешают спать в кабинете для самостоятельных занятий, а я не знаю, чем ещё я должен там заниматься.
Ветер завывает в деревьях, когда я иду к машине Беллы. Мне нужно убить пятьдесят минут.
Я сижу на капоте её «Мерседеса» и жду её. Я больше не хожу домой пешком после школы. Не тогда, когда можно сидеть в её машине на парковке и полчаса целоваться, прежде чем ехать домой. Пешком ходят лохи.
Глупые вороны скачут с дерева на дерево, галдя ни о чём. Может, они ненавидят этот ветер так же, как я. Мне хочется, чтобы Белла скорее пришла.
У меня есть зажигалка и полупустая пачка сигарет в одном кармане, и пачка жвачки в другом. Моя рука лежит на том кармане, в котором сигареты. Но если я покурю, она учует запах и не позволит себя целовать. Поэтому я лезу за жвачкой. Я жую две подушечки, словно две чем-то лучше, чем одна.
Я высматриваю её, отчаяние овладевает мной, даже, несмотря на то, что я видел её всего несколько часов назад. Даже, несмотря на то, что она позволила мне целовать её почти весь перерыв на ланч, и я стесал костяшки, придерживая её затылок, когда прижимал её к кирпичной стене за главным корпусом.
Когда наконец-то звенит последний звонок, я с волнением жду, пока все валят из школы. Беллы нигде не видно.
Я обеспокоен тем, что она не рядом со мной, что она не прикасается ко мне. И тогда я вижу её, смеющуюся, её волосы на лице, и рука свешивается с её плеча. Мой самый страшный оживший кошмар.
Мне хочется убить его. Хочется оторвать его гребаную руку и затолкать её ему в глотку.
Я выплевываю жвачку в кусты и рассматриваю её лицо. Мне хочется знать, смотрит ли она на него так же, как меня.
Я помню, что она говорила о нём. ОН НЕ МОЙ ПАРЕНЬ. Он тот, кого она целует? Мы равны для неё?
Она выглядит равнодушной или скучающей. Вот что я говорю себе. Но он выглядит самоуверенным. Этот маленький ублюдок выглядит так, словно думает, что она принадлежит ему.
Она ловит мой взгляд, и её улыбка гаснет, когда она смотрит на меня. Она выглядит смущенной, а затем почти злой. Словно это я иду с девушкой, чья рука свисает с моего плеча. Наверно, это потому, что я сижу на её гребаной машине, а она это ненавидит.
Я спрыгиваю с машины и отвожу взгляд. Потому что мне невыносимо видеть, как он прикасается к ней. И если я посмотрю на него ещё хоть секунду, я дам ему по морде. Сначала кулаком, а затем той железной коробкой для ланча с Хи-Меном, которую он носил с собой, когда мы ходили в детский сад.
Спиной к ним, я хватаюсь за ручку дверцы машины Беллы так, словно это спасёт мне жизнь. Мне бы хотелось, чтобы она отперла двери, чтобы я мог спрятаться внутри её блестящей машины. Я слышу сзади звон её ключей, но она не отпирает двери.
Я слушаю, как она прощается с ним и надеюсь, что его собьёт грузовик.
Когда она идет к водительскому сиденью, я стараюсь не встретиться с ней взглядом, сосредоточив внимание на злобных воронах на деревьях. Краем глаза я вижу, что она смотрит на меня. Чего-то ждет.
- Привет.
Я игнорирую её. Что бы я сейчас ни сказал, это будет ужасно.
- Эдвард, - говорит она громче, словно я не расслышал её с первого раза.
Я выдыхаю, а затем сдаюсь и поворачиваюсь к ней лицом. В её глазах огонь, и она свирепо смотрит на меня через крышу своей машины.
- Да что с тобой?
- Ты моя девушка? – глупо спрашиваю я.
Она поднимает лицо к небу и смеётся. Она, блять, смеётся. Она так красива, когда делает это, что мне хочется кричать. Кажется, будто моя грудная клетка раскалывается посередине, и её содержимое растекается по асфальту.
- ЭДВАРД. – Кажется, словно она почти бранит меня.
- Забудь об этом.
Она отпирает дверцу, и я внутри, запираюсь раньше, чем она скажет ещё хоть слово. Она очень долго стоит рядом с машиной, прежде чем открывает дверцу и бросает свой рюкзак на заднее сиденье.
Она сидит рядом со мной, на дорогом кожаном сидении, и мне хочется сказать ей миллион вещей, которые ей не понравятся.
- Почему тебе надо это делать? – Она хмуро смотрит на меня.
- Делать что?
- Всё портить.
Мне хочется сказать ей, чтобы она привыкала. Вместо этого я достаю из кармана сигарету, чувствуя себя гораздо хуже, когда, незажжённую, сжимаю её губами.
- Прикуришь её в моей машине – пойдёшь пешком, - угрожает она. Я знаю, что она говорит всерьёз, и мне всё равно.
Я отказываюсь смотреть на неё. Крепко сжимаю зажигалку в руке, большой палец прижимается к грубому металлу рифлёного колёсика, угрожая действительно всё испортить. Может, две недели – это всё, что у меня есть. Чтобы показалось, что я заслуживаю её улыбку, её слова и её губы.
Но этого времени совершенно недостаточно. Я слишком эгоистичен. Я дотрагиваюсь до кончика сигареты языком и закрываю глаза.
Выдергиваю её изо рта и вышвыриваю из окна. Я чувствую себя сумасшедшим. Чувствую, словно теряю рассудок и хочу, чтобы она это прекратила. Я продолжаю держать глаза закрытыми и прижимаюсь затылком к подголовнику.
- Он просто мой друг, Эдвард.
- Ага, видимо, как и я, - огрызаюсь я в ответ.
- Нет.
- Тогда КТО?
- Ты не ПРОСТО кто-то, понятно?
- Я не знаю, что это значит, Белла.
Она откидывает голову назад и, моргнув, смотрит на потолок своей машины.
- Это значит, что я не хочу, чтобы ты был просто другом.
Наконец я могу дышать, даже, несмотря на то, что на самом деле она не дала мне ничего.
- ЧЕГО же ты хочешь, Белла?
Она выглядит так, словно ей больно.
- Я хочу поцеловать тебя.
Поцелуй меня. Блять, сделай это.
- Я боюсь этого, - говорит она, указывая на пространство между нами. Она БОИТСЯ. Это нелогично. Несколько недель она только и делала, что целовала меня.
- Закрой глаза, - просит она. Но я не хочу закрывать глаза. Я хочу смотреть на неё, пока целую.
Я хочу, чтобы она позволила мне это.
Мы оба двигаемся лицом друг к другу, и я не знаю, почему у меня такое чувство, что всё закончено, когда ничего ещё даже не начиналось.
Мы просто смотрим друг на друга, и она такая печальная. Печальнее, чем я когда-либо её видел. Я смахиваю волосы с её глаз и наклоняюсь к ней. Её ресницы трепещут у моего лица, и это очень приятно, но не так приятно, как целовать её.
- Пожалуйста, не бойся меня, - шепчу я ей в щёку.
- Я не тебя боюсь.
Я не знаю, что это значит.
- Закрой глаза, - снова просит она.
И я закрываю. Я закрываю глаза и держу в ладонях её лицо. Она пахнет так вкусно, что мне хочется её укусить.
Я чувствую, как её губы кружат над моими губами, и говорю себе, что если она поцелует меня, я буду просто целовать её вечно. Я буду целовать её в этой машине всю оставшуюся жизнь, потому что её поцелуи – это всё, чего я хочу.
Я задерживаю дыхание до тех пор, пока не перестаю существовать. До тех пор, пока она не целует меня.
Её губы нежные, и она словно говорит мне то, чего не скажет словами.
Я чувствую себя живым.
Мне хочется скользнуть руками ей под блузку, но вместо этого я лишь втягиваю её нижнюю губу. Я посасываю и надавливаю, и она так хороша на вкус, что от кайфа у меня кружится голова. Я чувствую себя так, словно плыву. Мой язык у неё во рту, и мне хочется раздеть её догола. Мне хочется взять её, схватить и сделать своей.
Неистовые поцелуи замедляются, но я всё ещё держусь за неё так, словно она может попытаться ускользнуть. Мы молча сидим в машине на школьной парковке, прижавшись лбами друг к другу. До тех пор, когда она хватает свои ключи, заводит двигатель и везёт нас домой.
И вот и всё. Я совершенно уверен, что с нами покончено. Всё.
Сигареты всю дорогу прожигают дыру в кармане. Мне хочется, чтобы она что-нибудь сказала.
Она паркуется у своего дома. Мне хочется вытоптать цветы её матери и лягнуть её красивую золотую машину так, чтобы осталась огромная вмятина.
Со стиснутыми кулаками я стою лицом к своему дому вдалеке.
- Я не знаю, как ухаживать за утками. – Это всё, что я могу сказать в этот момент.
- Я знаю, - заверяет она меня спокойным тоном. Мне хочется посмотреть на неё, но я не могу. До тех пор, пока она не делает несколько шагов вперед, обгоняя меня, направляясь к тому грязному дому.
- Ты не идешь? – спрашивает она.
- Я думал…
- Что ты думал?
Я смотрю на её недоверчивый взгляд.
- Не знаю. Я не знаю, что я думал. – Я лгу.
Мы идем через поле бок о бок. Она не прикасается ко мне. Мне хочется, чтобы она прикоснулась. Всего лишь рукой. Я просто хочу, чтобы она прикоснулась ко мне одной рукой.
Она идет немного впереди меня, когда мы подходим к ступеням заднего крыльца, и каждая половица скрипит и стонет под её ногами.
Я не знаю, как она может стоять так высоко, когда она такая маленькая.
Утята уже не маленькие. За день, пока мы в школе, они устраивают огромный беспорядок. Смотреть на то, как она убирает за ними – часть послеобеденного распорядка дня. Я смотрю, как она сворачивает грязную газету и стелет свежую. Смотрю, как она меняет им воду и наполняет кормушку. Они крякают ей так, словно она их мать.
- Думаю, скоро они вырастут достаточно, чтобы жить на улице. – Она улыбается, словно гордится тем, что они растут.
Мы выносим их на улицу, чтобы они погуляли на солнце, и они повсюду следуют за Беллой.
А я просто смотрю на неё. Это почти как раньше. Когда мы еще не были даже друзьями, и я только смотрел на неё.
Я жду, когда она догонит меня, и когда она догоняет, я не отвожу взгляд. В её глазах голод, и я говорю себе, что не просто вижу то, что хочу видеть.
Она больше не улыбается. Её рот выглядит почти измученным, словно в нем запуталось слишком много слов. Она идёт ко мне до тех пор, пока носки её туфель не налетают на мои.
- Закрой глаза, - умоляет она.
Я закрываю их в ту же секунду, как она просит. Я держу их закрытыми, пока секунды тикают.
Я держу их закрытыми, когда она запускает пальцы мне в волосы, касаясь ногтями кожи головы. Когда наклоняется ко мне, поднявшись на цыпочки. Когда зарывается лицом мне в шею.
Я держу их закрытыми, когда она обнимает себя моими руками. Когда я провожу своими губами по её лицу, по ее нежной-нежной коже.
И я бы согласился остаться слепым навечно, если бы сейчас она поцеловала меня.
- И что мы будем с этим делать? – шепчет она.
Она говорит это так, словно это проблема. И я снова не знаю, что она имеет в виду.
Я целую её лицо до тех пор, пока не нахожу её губы.
- Ты будешь целовать меня, а я буду целовать тебя. – Я улыбаюсь ей в губы, но она не улыбается в ответ. Потому что для неё не всё так просто.
- Эдвард, кто я для тебя? – спрашивает она, сжимая в кулаках мою рубашку.
ТЫ - ВСЁ.
- Ты просто девушка, которую я целую. – Глаза всё ещё закрыты.
- Эдвард.
Глаза открыты.
- Что?
- Ты обещал не лгать мне.
- Я не лгу. – Лгу. Конечно же, лгу. Я ЛЮБЛЮ тебя. В один прекрасный день я скажу тебе это.
- Мне надо домой на ужин, но хочешь… пойти со мной? – спрашивает она, и в её голосе робость и надежда.
Я не могу поверить, что она просит меня пойти на ужин с её родителями.
Я лгу и говорю, что мой отец хочет, чтобы я ужинал дома. Она понимает, что это ложь, но больше не просит.
Я не могу встретиться с её родителями. Они попытаются забрать её у меня. Попытаются. Я ни разу не говорил ни с одним из них, но им не понравится тот факт, что она позволят мне себя целовать. Я могу это сказать по тому, как её мать поливает цветы, растущие вдоль подъездной дорожки и по тому, как её отец всегда паркует машину в гараже.
Они возненавидят всё, что я есть.
Она целует меня в щеку. В щеку, блять. И пожелав спокойной ночи, уходит. Я смотрю, как она идет через поле, и чувствую пустоту.
Я не хочу возвращаться в этот пустой тихий дом.
Я выхожу с террасы, и два утёнка идут за мной. Я позволяю им плавать в бассейне. Опустив ноги в воду, я выкуриваю полпачки. Солнце давно село, я разогреваю в микроволновке замороженный ужин и иду спать.
Уже за полночь входная дверь распахивается, сотрясая весь дом и меня самого. Я тихо лежу в своей постели, пытаясь оценить, насколько он пьян. Он ничего не опрокидывает, пока идет в свою комнату в конце коридора, его тяжелые шаги отдаются у меня в ушах. Всё стихает. Я лежу без сна. Я не знаю, как это возможно – чувствовать себя еще более одиноко теперь, когда я знаю, что он дома.
Я жду до тех пор, пока не убеждаюсь, что он вырубился, а затем стягиваю одеяло и на цыпочках иду к двери. Я прижимаюсь ухом к полой двери, просто чтобы убедиться. Но ничего не слышу.
Дверь скользит по ковру, когда я открываю её. Минуту я стою, не двигаясь, а затем медленно иду по коридору.
Он оставил дверь спальни открытой. Я стою на ступеньке, которая ведёт в его комнату с розовыми обоями и подходящим по цвету ковром. Глядя в темноту, я просто пытаюсь рассмотреть его фигуру на кровати, лицом вниз поверх покрывала. Я вижу, как с каждым вдохом и выдохом его тело поднимается и опускается.
Иногда я задаюсь вопросом: найду ли его мертвым в этой самой комнате.
Я иду обратно в коридор, не беспокоясь о шуме, потому что теперь знаю, что он мертвецки спит. Но не возвращаюсь в свою комнату.
Полная луна светит в гостиную, её зловещий свет падает на мебель.
Я стою на кухне перед раздвижной стеклянной дверью. Почти светло.
И затем я вижу её. Едва одетую. Она сидит на изгороди, которая отделяет владения её родителей от наших.
Все мое тело болит из-за неё.
Здесь ночь громкая, насекомые и лягушки пытаются перекричать сильный ветер.
Её белая майка практически светится в лунном свете. Она обхватывает себя руками, её волосы распущены и спутаны. Моё сердце беспорядочно бьётся, беспокоясь о том, что она на улице посреди ночи.
Я иду через васильки, и чёртовы сорняки колют мои босые ноги.
Она не видит меня до тех пор, пока я не оказываюсь практически перед ней, и она вздрагивает всем телом при виде меня.
- Я думала, это койот. – Она нервно смеётся, пытаясь удержаться на изгороди.
Иногда я чувствую себя койотом. Словно пытаюсь охотиться за неё.
- Это всего лишь я.
Я стою в футе от неё даже, несмотря на то, что мне хочется обнять её и крепко сжать.
Я невольно смотрю на её грудь, когда она разжимает руки и вытягивает длинную травинку. И, может, погода может быть сексуальной.
- Ты в порядке? Что ты здесь делаешь? Посреди ночи.
- Я не могла уснуть. Иногда я сижу здесь. - Она проводит сухой травинкой по кончикам пальцев, глядя на неё, а не на меня.
- В темноте?
Я смотрю, как она вертит травинку, у нее явно что-то на уме.
- Прости меня, - говорит она, почти слишком громко.
- Простить за что?
- За сегодня.
- Ты сидишь здесь посреди ночи, потому что чувствуешь себя плохо оттого, что не хочешь быть моей девушкой?
- Нет. – Она качает головой, и на её лице расплывается удручённая улыбка. – Я отказываюсь быть как они, понятно?
Я киваю даже, несмотря на то, что на самом деле не знаю, кого она имеет в виду.
- Мои родители ВЛЮБИЛИСЬ друг в друга, когда учились в средней школе.
Она сказала «влюбились».
- Я не могу быть как они, Эдвард. Не могу.
Я не знаю, как мы вообще можем быть как её родители. У меня никогда не будет такой дорогой машины, как у её отца. Наверно, у меня никогда не будет дома, и я не буду учиться в колледже. Я не такой, как они.
- Они даже не спят в одной постели, - со стоном говорит она, прикрывая рукой глаза, словно стыдясь.
Словно она имеет какое-то представление о том, что значит смущаться из-за родителей и из-за того, кто они есть.
Она не хочет, чтобы мы были как они. Я невольно улыбаюсь при мысли о нас в доме с гаражом и цветами перед входом, которые Белла добросовестно поливает. Я знаю, что она не это имеет в виду, но это то, что я слышу. И то, что я вижу. И то, чего я никогда не смогу иметь.
Она спрыгивает с изгороди, снова обхватывая себя руками. Она стоит и ждёт, и мне хочется её украсть. Мне хочется целовать её губы до крови и трахать в этой высокой траве.
Я робко протягиваю руку, боясь своих мыслей, собственных побуждений. Сражаясь с ветром, я убираю волосы с её лица. Я держу её лицо в ладонях и чувствую, как всё её тело тает, прижимаясь к моему. Мы стоим на поле, она обнимает меня, и мои губы на её макушке до тех пор, пока она не начинает засыпать.
Я отстраняюсь, готовый сказать ей, чтобы она шла спать, но она прижимает меня к себе.
- Не уходи.
Она моргает, глядя на меня, и выглядит такой юной, такой красивой, такой невинной. Я слегка киваю ей. Не говоря ни слова, она идет к моему дому, ведя меня за руку. И это я иду за ней. Вверх по ступенькам заднего крыльца. Через дверь на кухню. По коридору. К моей спальне.
Я смотрю, как она сбрасывает шлёпки и забирается под простыни.
Белла в моей постели.
Я думаю о её родителях, их раздельных кроватях и о том, что это худшее в них.
Они возненавидят всё, что я есть.
_____________________________________________________
*аналог нашей «продлёнки», но с той разницей, что она не факультативна, как у нас, а включена в учебный план
понедельник, 18 ноября 2013
ГЛАВА СЕМЬ: ОН УМИРАЕТ
ПРОВИНЦИЯ
ПОСЛЕ
_____________________________________________________________________
Я человек, которому нечего терять. Тело онемело, словно я напился спиртного и наглотался таблеток.
Солнце на небе светит слишком ярко, и в голове у меня слишком ясно для того, что только что случилось.
Держа руку в кармане, я кручу надетое на мизинец обручальное кольцо. Те часы, что я провел вчера вечером в его безнадежных поисках в васильках, целиком и полностью стоили того.
Крепко сжав другую руку в кулак, я ударяю дважды, трижды с такой силой, что чувствую боль. Я не останавливаюсь. Не могу. Жжение в костяшках с каждым ударом резкими толчками распространяется по руке. Каждый удар говорит мне, что я не должен был сюда приходить, что мне нужно уйти. Но я, блять, не могу ОСТАНОВИТЬСЯ.
Дверь распахивается, и это не тот, кого я хочу. Не тот, кто мне НУЖЕН.
Она напугана моим присутствием. На её крыльце, рядом с горшком с жёлтыми нарциссами.
Она протягивает ко мне руку, словно я могу быть призраком. Но останавливается, вспоминая о манерах.
Переминаясь с ноги на ногу, я выдавливаю слова:
- Белла дома?
Она отвечает не сразу. Её глаза изучают меня. На её лице смущенное выражение, но это та жалость, которая душит меня. Она не смотрит на меня так, как я рассчитывал. Так, как мать смотрела бы на мужчину, который сделал её дочери то, что сделал я. Может, это потому, что она не знает. А, может, она тоже лгунья.
- Боюсь, её нет.
Я зажмуриваюсь, потому что не знаю, что ещё делать.
- Мне не следовало сюда приходить.
- Эдвард…
- Простите, миссис Свон.
Когда она качает головой, я отворачиваюсь от неё. Я осторожно иду по вымощенной камнем дорожке, ведущей обратно на улицу, чтобы не задеть ни один из её цветов.
Я чувствую на себе её взгляд.
Я иду до тех пор, пока земля под ногами не становится знакомой. Я стою у высокой сосны, растущей в палисаднике, той, которую я всегда, когда был маленьким, хотел украсить гирляндами на Рождество, и смотрю на дом.
Я не хочу входить здесь. Я обхожу дом и поднимаюсь сзади на террасу, которая проходит по периметру всего дома. Я задаюсь вопросом: кто его построил. Сколько деревьев пошло на эти доски. Чертовски напрасная трата.
Рядом с перилами есть место, где дерево прогнило и стало рыхлым. Каждый раз, когда я прохожу мимо, поднимаясь на верхний ярус террасы, я надеюсь, что провалюсь.
Пристально глядя на поле, я нажимаю носком туфли на мягкое место в древесине.
На столбе изгороди сидит, широко расправив крылья, гриф.
Когда я был маленьким, олени приходили сюда умирать. Не знаю, почему. Я не знаю, зачем кому-либо хотеть здесь умирать.
Возможно, оленей здесь больше нет. Или, может, эти мерзкие птицы просто сделали это место своим домом.
Мой отец, увидев на изгороди машущих крыльями грифов, ругаясь, пошёл бы через высокую траву с дробовиком, чтобы избавить умирающее животное от страданий. По крайней мере, так я говорил себе тогда. Много лет спустя я понял, что ему нужно было точно знать, где лежит туша, прежде чем от неё останутся одни кости, обглоданные койотами. Так он мог собрать кости до того, как они попадут в лопасти его садового трактора.
Чёрные-чёрные крылья. Эта скотина смотрит на меня. Даже отсюда он выглядит зловеще.
Мне хочется кричать во всю мощь лёгких: «Мне плевать, кто там умер! Можешь и меня забрать!»
Это чувство, эта боль – мне хочется её выбить. Проглотить. Мне хочется, блять, её ПРОГЛОТИТЬ.
Я с силой сдвигаю до упора тяжелую раздвижную дверь на кухню, отчего сотрясается весь дом. Я рыскаю по шкафам, содержимое вываливается на стойку, на пол, в пыль.
До тех пор, пока не нахожу её.
Сотня голосов кричит мне послушать, остановиться, вспомнить, кто я есть сейчас. Но один голос кричит громче остальных. С издевкой говоря мне, что это я И ЕСТЬ.
Спиной к кухонным шкафам, я опускаюсь на твёрдый пол. Поцарапанное пожелтевшее дерево не такое холодное, как мне хочется,… как мне нужно.
Я отвинчиваю крышку, сжимая её в руке. Держу бутылку с янтарным грехом в другой руке, в нескольких дюймах от губ. Он пахнет просто чертовски хорошо. Голоса кричат, просят, умоляют. УЛЕТАЙ. ПРОГЛОТИ ЕГО. ВЫПЕЙ ДО ДНА.
Я прижимаю горлышко бутылки к губам, и у меня на языке легчайший привкус текилы. И всё. Со мной, блять, уже покончено.
Я наклоняю бутылку. Как раз достаточно. Чтобы почувствовать крик из своего горла. Один глоток. Один грёбаный глоток. ПРОГЛОТИ. СДЕЛАЙ ЭТО ЭТО У ТЕБЯ В КРОВИ.
Я делаю это. Глотаю. Как грёбаный трус, кем я и являюсь. Я чувствую этот крик. Чувствую, как алкоголь бьёт по желудку. Как он обволакивает стенки и жжётся так знакомо и незнакомо.
Это неправильный крик. И всё, что я вижу – это голубоглазого мужика и глаза, которые не закроются.
И теперь я действительно кричу. Прогоняя его криком прочь.
С бутылкой в руке я ползу по грязному полу к раковине. Я поднимаюсь, касаясь пальцами грубой затирки между швами плитки, заставляя себя встать. На ноги.
Я держу бутылку над сливом. Я наклоняю её ровно настолько, чтобы содержимое начало капать. И затем поднимаю её высоко в воздух, в лёгких клокочет ярость.
Развернувшись, я швыряю её изо всех сил. Клянусь – я почти слышу, как она с шумом пролетает по воздуху, словно птица в оконное стекло.
Она ударяется о стеклянную дверь, слышится звон разбитого стекла. Всего через секунду резкий звук стихает, и наступает тишина. И затем дверное стекло начинает трескаться и ломаться. Словно от взрыва маленьких мин. Это почти успокаивает.
Алкоголь растекается по полу среди грязи и осколков стекла.
Очень долго я просто смотрю на это.
Сейчас мне следовало бы уйти. Пойти на автобусную остановку и навсегда уехать. Оставить эти коробки с воспоминаниями и съебаться отсюда.
Но я не могу.
Я нахожу в кладовке пластиковое ведро и оранжевую губку, которой мой отец мыл свой грузовик. И убираю беспорядок.
Я несколько раз обрезаю пальцы, пока собираю всё до последнего осколка.
И затем я драю пол. До блеска. До тех пор, пока солнце не садится ярко-оранжевым заревом. И гриф исчезает со столба.
Вот когда я вижу её. Стоящую у изгороди. Ветер запутывается у неё в волосах.
Мне хочется идти к ней. Хочется, чтобы она пришла ко мне. Хочется повернуть время вспять.
Я вижу нерешительность в её позе. И затем её рациональная часть проигрывает, когда она перебрасывает ноги через белую-белую изгородь.
Она обхватывает себя руками, когда идет через траву.
Я наблюдаю за тем, как она внимательно осматривает землю, дом. Сейчас я к ней ближе, чем когда-либо за несколько лет. И всё равно недостаточно близко.
Я не уверен: предполагает ли она, что я её вижу или молится, чтобы не увидел. Но ОНА идет СЮДА.
Я отвожу взгляд всего на секунду. Чтобы совладать с дыханием. И когда снова смотрю, она сидит на старом пне ивы. Нашей ивы. Во всяком случае, той, которая была нашей.
Переплетённые корни до сих пор в земле, разбросаны повсюду. Единственная причина, по которой пень ещё здесь – это потому, что мой отец никогда и никому не платил за работу. Он мог сам сделать всё что угодно. Даже если только теоретически. И поэтому этот пень стоит, а корни гниют в земле.
Я стою у окна и наблюдаю за ней. До тех пор, пока не убеждаюсь, что она меня видит. До тех пор, когда больше нет сомнений.
А затем меня и вовсе больше нет в этом доме.
Я медленно спускаюсь по ступенькам террасы позади дома. Проходя мимо, толкаю старые качели, и они касаются высокой травы. Я даю ей все шансы увидеть, что я иду.
За день погода изменилась, воздух холодный и колючий.
Я не знаю, что собираюсь ей сказать, как собираюсь на неё смотреть, и даже позволит ли она мне.
Я останавливаюсь, когда оказываюсь достаточно близко, чтобы слышать её, видеть, но не прикасаться к ней.
Она подбирает гладкую деревяшку от старого пня, и мне хочется, чтобы она что-нибудь сказала. Мне хочется, чтобы сказала она.
Ее волосы развеваются на ветру. Мне хочется схватить прядь и накрутить на палец. Хочется рассказать ей всё. Хочется, чтобы она простила меня. Мне ХОЧЕТСЯ, но мне нечего ей дать.
- Белла, тут холодно. – Это первые слова, что я говорю ей. Вслух.
Она не отвечает, но смотрит на меня. Взглядом, которым сегодня утром смотрела на меня её мать. Мне хочется, чтобы она прекратила. Но я приму то, что могу получить.
- Эдвард, ты в порядке? – И от её голоса мне хочется быть ближе.
- Эдвард?
Этот вопрос разрушает мой мозг. «Ты в порядке?»
- Нет. – Потому что это правда.
- Эдвард…
Но я не хочу её жалости.
- Выглядишь хорошо, Белла.
Секунду она оценивающе смотрит на меня. Я точно знаю, что она делает. Она пытается увидеть это. Увидеть то, что я так долго прятал от неё. Её голос спокойный и беспощадный.
- Эдвард, ты выглядишь… усталым.
Я гораздо больше, чем просто устал.
- Ты вернулась сюда.
Она подтверждает это кивком, слова слишком сильные, чтобы их говорить. Мне хочется спросить у неё, получила ли она мое письмо, тогда, много месяцев назад, но я слишком трушу услышать ответ.
- Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я вместо этого.
Она пожимает плечами.
- Я не знаю. – Я теряю её глаза. – Я приезжаю сюда иногда.
- Для чего?
Глаза снова смотрят на меня.
- Чтобы подумать. Посидеть на пне и вспомнить.
Чтобы вспомнить.
Я хочу прикоснуться к ней. Взять её за руку. Я никогда не держал её за руку достаточно.
Она крепче обнимает себя, засовывая руки в рукава, чтобы согреть их.
- Белла, хочешь зайти?
- Эдвард…
Мы продолжаем произносить имена друг друга. Словно пытаемся напомнить друг другу, кто мы есть. Или, может, кем были.
- Белла, пожалуйста. – Я протягиваю руку, но она не берет её. Она спрыгивает с пня, и мне хочется схватить её и умолять не уходить.
Я не прикасаюсь к ней. Не смею.
Почти невозможно держать руки по швам, когда она проходит мимо меня. Но она не уходит. Она идёт к дому. Она не оборачивается посмотреть, иду ли я за ней.
Она без колебания поднимается по задним ступенькам. Открывает дверь и исчезает в тёмной кухне.
Я нахожу её в гостиной, где она проводит пальцами по фоторамке.
Мне не хочется смотреть, как она вспоминает.
Я разжигаю огонь в старой дровяной печи, которой нужно изрядно потрудиться, чтобы обогреть больше, чем эту комнату. Мы сидим на розовом ковре перед печью, греем руки. И не говорим.
В течение нескольких минут единственные звуки в комнате – это потрескивание и шипение дров. Я оставляю дверцу в маленькой печи слегка приоткрытой, чтобы огонь разгорелся, как учил меня отец.
Я наблюдаю за её руками, когда она трёт их друг о друга перед оранжевыми языками пламени.
И теперь я смотрю на её лицо. Я сморю на её ресницы, и невольно вспоминаю ощущение от них на своей щеке. Ощущение от них под моими губами.
Она несколько минут терзает свою губу, прежде чем заговорить.
- Я слышала, твоему отцу плохо. Эдвард, мне очень жаль.
Так вот почему она здесь.
- Он умер.
- ЧТО? – спрашивает она резким шепотом.
- Я сказал, он умер. Сегодня. Он умер сегодня.
- ЭДВАРД… - Она тянется ко мне, кончиками пальцев едва касаясь моей кожи. Легчайшее прикосновение этих знакомых рук почти невыносимо. Мне хочется схватить её и прижать к себе. Более того: мне хочется, чтобы она обняла меня в ответ.
Я тянусь за её другой рукой, и она позволяет.
Я крепко обнимаю её, и она пытается высвободиться. Я крепко держу её до тех пор, пока не вспоминаю, что я не должен, не могу, что она больше не моя. Выпуская её, мне кажется, что я умираю.
Но она все ещё держит меня. Её пальцы всё ещё обхватывают мою руку. Я осмеливаюсь украдкой взглянуть ей в лицо, и она тоже смотрит. На наши сплетенные руки. Я вижу внутреннюю борьбу, которая отражается на её лице. И затем вижу принятое решение. Я отвожу взгляд прежде, чем оно уничтожит меня.
Я смотрю на её руки, когда они медленно отпускают меня. Но она отпускает меня не совсем, её пальцы движутся вверх по моим рукам, и она не сводит с меня глаз.
Рыдания у меня в груди и слёзы на лице почти не чувствуются, пока её руки касаются меня.
- Ш-ш. – Я чувствую её дыхание на лице. Она пахнет как всё, чего я хочу.
И мои прикосновения не так легки, как пёрышко. Я хватаю руками её за бедра. Я не знаю: это я притягиваю её к себе, или она сама забирается ко мне на колени.
Большими пальцами она стирает мои слёзы. Грёбаные слезы человека, который их не заслуживает.
Она тоже так думает? Я – человек, который НЕ ЗАСЛУЖИВАЕТ?
Я боюсь дышать, когда она прижимается лбом к моему лбу. Обхватывая меня ногами и держась за меня так, словно я человек, которого она любит.
Я помню её поцелуи. Лучшие поцелуи. ТОЛЬКО ЕЁ поцелуи.
Мне хочется украсть их. Все их. Всего один.
Она так близко, что, возможно, мне даже не придется быть вором. Но я слишком боюсь, что она отстранится. Я слишком боюсь, что эта секунда станет самой последней.
Прежде, чем у неё появляется ещё одна секунда, чтобы подумать, сбежать, я целую её губы. Всего один раз. Я целую её осторожно и нежно. Я целую эти губы, которые делали лучше всё на свете.
До сих пор делают.
Я не двигаюсь, и она не отстраняется. Наши губы до сих пор соприкасаются, совсем слегка. До тех пор, пока не разъединяются.
И это пытка. Потому что одного поцелуя недостаточно. Мне нужно больше. Мне нужно взять. Проглотить её целиком.
СКАЖИ МНЕ «СТОП». СКАЖИ, ЧТО ВСЁ ХОРОШО. Наши губы так близко, так близко, и я собираюсь поцеловать её ещё раз. Всего раз. И это тот момент, когда не важно, даже если она позволяет мне целовать себя из жалости. Мне плевать.
Прежде, чем я успеваю взять то, что хочу, она целует меня. Это ОНА углубляет этот поцелуй. Нуждаясь во МНЕ. Открыв рот и давая мне то, чего я хочу, но не заслуживаю.
На один краткий миг она целует меня изо всех сил. А затем отводит свои губы от моих губ, а мои руки от своих бедер, быстро и с силой, словно только что поняла, что происходит. Словно только что вспомнила, как сильно меня ненавидит. Я открываю глаза и вижу на её лице абсолютное отвращение и шок от предательства. Секунду я думаю, что она собирается меня ударить.
- Ты пил. – То, как изгибаются её губы и как её сверкающие глаза обвиняют меня в том, что почти правда.
- Нет. Я…
- Блять, не лги мне. Я чувствую запах.
Ложь, ложь, ложь.
- Я сделал маленький глоток. Один маленький глоток. Белла,… ПОЖАЛУЙСТА. – Мой голос даже не здесь. Мой рот произносит слова, которых она не услышит. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.
Я тянусь к ней, хватаю за руку. Но она вырывает её.
Она встает и идет от меня. Она уходит.
В прошлый раз я позволил ей. ПОЗВОЛИЛ.
Я бегу за ней, шлепаю ладони на входную дверь, прежде чем она откроет её. И она в клетке моих рук.
Её выражение меняется на испуганное, и её подбородок дрожит.
- Я не могу. Не могу это делать. Больше не могу.
- Пожалуйста, не уходи. Белла, ПОЖАЛУЙСТА.
Её глаза закрыты.
Мои губы кружат над её лицом.
- Я не прикоснусь к тебе.
Слова вырываются из её приоткрытого рта:
- Ты же прикасаешься ко мне сейчас, Эдвард. Ты прикасаешься ко мне сейчас.
Я тут же отстраняюсь, поднимаю руки вверх. Сдаюсь.
- Я не буду. Я перестану. Обещаю. – И как бы больно не было давать это обещание, я говорю искренне. Я сделаю это.
НЕ УХОДИ. ОСТАНЬСЯ.
Она отворачивается от меня, её рука на дверной ручке. Я стою, не двигаясь, когда она медленно открывает дверь, когда толкает старую москитную дверь и перешагивает через порог на отжившее свой век переднее крыльцо.
Она не оглядывается.
Я падаю на колени, прижимая кончики пальцев к губам. Входная дверь широко распахнута.
На этот раз она УБЕГАЕТ.
ПРОВИНЦИЯ
ПОСЛЕ
_____________________________________________________________________
Я человек, которому нечего терять. Тело онемело, словно я напился спиртного и наглотался таблеток.
Солнце на небе светит слишком ярко, и в голове у меня слишком ясно для того, что только что случилось.
Держа руку в кармане, я кручу надетое на мизинец обручальное кольцо. Те часы, что я провел вчера вечером в его безнадежных поисках в васильках, целиком и полностью стоили того.
Крепко сжав другую руку в кулак, я ударяю дважды, трижды с такой силой, что чувствую боль. Я не останавливаюсь. Не могу. Жжение в костяшках с каждым ударом резкими толчками распространяется по руке. Каждый удар говорит мне, что я не должен был сюда приходить, что мне нужно уйти. Но я, блять, не могу ОСТАНОВИТЬСЯ.
Дверь распахивается, и это не тот, кого я хочу. Не тот, кто мне НУЖЕН.
Она напугана моим присутствием. На её крыльце, рядом с горшком с жёлтыми нарциссами.
Она протягивает ко мне руку, словно я могу быть призраком. Но останавливается, вспоминая о манерах.
Переминаясь с ноги на ногу, я выдавливаю слова:
- Белла дома?
Она отвечает не сразу. Её глаза изучают меня. На её лице смущенное выражение, но это та жалость, которая душит меня. Она не смотрит на меня так, как я рассчитывал. Так, как мать смотрела бы на мужчину, который сделал её дочери то, что сделал я. Может, это потому, что она не знает. А, может, она тоже лгунья.
- Боюсь, её нет.
Я зажмуриваюсь, потому что не знаю, что ещё делать.
- Мне не следовало сюда приходить.
- Эдвард…
- Простите, миссис Свон.
Когда она качает головой, я отворачиваюсь от неё. Я осторожно иду по вымощенной камнем дорожке, ведущей обратно на улицу, чтобы не задеть ни один из её цветов.
Я чувствую на себе её взгляд.
Я иду до тех пор, пока земля под ногами не становится знакомой. Я стою у высокой сосны, растущей в палисаднике, той, которую я всегда, когда был маленьким, хотел украсить гирляндами на Рождество, и смотрю на дом.
Я не хочу входить здесь. Я обхожу дом и поднимаюсь сзади на террасу, которая проходит по периметру всего дома. Я задаюсь вопросом: кто его построил. Сколько деревьев пошло на эти доски. Чертовски напрасная трата.
Рядом с перилами есть место, где дерево прогнило и стало рыхлым. Каждый раз, когда я прохожу мимо, поднимаясь на верхний ярус террасы, я надеюсь, что провалюсь.
Пристально глядя на поле, я нажимаю носком туфли на мягкое место в древесине.
На столбе изгороди сидит, широко расправив крылья, гриф.
Когда я был маленьким, олени приходили сюда умирать. Не знаю, почему. Я не знаю, зачем кому-либо хотеть здесь умирать.
Возможно, оленей здесь больше нет. Или, может, эти мерзкие птицы просто сделали это место своим домом.
Мой отец, увидев на изгороди машущих крыльями грифов, ругаясь, пошёл бы через высокую траву с дробовиком, чтобы избавить умирающее животное от страданий. По крайней мере, так я говорил себе тогда. Много лет спустя я понял, что ему нужно было точно знать, где лежит туша, прежде чем от неё останутся одни кости, обглоданные койотами. Так он мог собрать кости до того, как они попадут в лопасти его садового трактора.
Чёрные-чёрные крылья. Эта скотина смотрит на меня. Даже отсюда он выглядит зловеще.
Мне хочется кричать во всю мощь лёгких: «Мне плевать, кто там умер! Можешь и меня забрать!»
Это чувство, эта боль – мне хочется её выбить. Проглотить. Мне хочется, блять, её ПРОГЛОТИТЬ.
Я с силой сдвигаю до упора тяжелую раздвижную дверь на кухню, отчего сотрясается весь дом. Я рыскаю по шкафам, содержимое вываливается на стойку, на пол, в пыль.
До тех пор, пока не нахожу её.
Сотня голосов кричит мне послушать, остановиться, вспомнить, кто я есть сейчас. Но один голос кричит громче остальных. С издевкой говоря мне, что это я И ЕСТЬ.
Спиной к кухонным шкафам, я опускаюсь на твёрдый пол. Поцарапанное пожелтевшее дерево не такое холодное, как мне хочется,… как мне нужно.
Я отвинчиваю крышку, сжимая её в руке. Держу бутылку с янтарным грехом в другой руке, в нескольких дюймах от губ. Он пахнет просто чертовски хорошо. Голоса кричат, просят, умоляют. УЛЕТАЙ. ПРОГЛОТИ ЕГО. ВЫПЕЙ ДО ДНА.
Я прижимаю горлышко бутылки к губам, и у меня на языке легчайший привкус текилы. И всё. Со мной, блять, уже покончено.
Я наклоняю бутылку. Как раз достаточно. Чтобы почувствовать крик из своего горла. Один глоток. Один грёбаный глоток. ПРОГЛОТИ. СДЕЛАЙ ЭТО ЭТО У ТЕБЯ В КРОВИ.
Я делаю это. Глотаю. Как грёбаный трус, кем я и являюсь. Я чувствую этот крик. Чувствую, как алкоголь бьёт по желудку. Как он обволакивает стенки и жжётся так знакомо и незнакомо.
Это неправильный крик. И всё, что я вижу – это голубоглазого мужика и глаза, которые не закроются.
И теперь я действительно кричу. Прогоняя его криком прочь.
С бутылкой в руке я ползу по грязному полу к раковине. Я поднимаюсь, касаясь пальцами грубой затирки между швами плитки, заставляя себя встать. На ноги.
Я держу бутылку над сливом. Я наклоняю её ровно настолько, чтобы содержимое начало капать. И затем поднимаю её высоко в воздух, в лёгких клокочет ярость.
Развернувшись, я швыряю её изо всех сил. Клянусь – я почти слышу, как она с шумом пролетает по воздуху, словно птица в оконное стекло.
Она ударяется о стеклянную дверь, слышится звон разбитого стекла. Всего через секунду резкий звук стихает, и наступает тишина. И затем дверное стекло начинает трескаться и ломаться. Словно от взрыва маленьких мин. Это почти успокаивает.
Алкоголь растекается по полу среди грязи и осколков стекла.
Очень долго я просто смотрю на это.
Сейчас мне следовало бы уйти. Пойти на автобусную остановку и навсегда уехать. Оставить эти коробки с воспоминаниями и съебаться отсюда.
Но я не могу.
Я нахожу в кладовке пластиковое ведро и оранжевую губку, которой мой отец мыл свой грузовик. И убираю беспорядок.
Я несколько раз обрезаю пальцы, пока собираю всё до последнего осколка.
И затем я драю пол. До блеска. До тех пор, пока солнце не садится ярко-оранжевым заревом. И гриф исчезает со столба.
Вот когда я вижу её. Стоящую у изгороди. Ветер запутывается у неё в волосах.
Мне хочется идти к ней. Хочется, чтобы она пришла ко мне. Хочется повернуть время вспять.
Я вижу нерешительность в её позе. И затем её рациональная часть проигрывает, когда она перебрасывает ноги через белую-белую изгородь.
Она обхватывает себя руками, когда идет через траву.
Я наблюдаю за тем, как она внимательно осматривает землю, дом. Сейчас я к ней ближе, чем когда-либо за несколько лет. И всё равно недостаточно близко.
Я не уверен: предполагает ли она, что я её вижу или молится, чтобы не увидел. Но ОНА идет СЮДА.
Я отвожу взгляд всего на секунду. Чтобы совладать с дыханием. И когда снова смотрю, она сидит на старом пне ивы. Нашей ивы. Во всяком случае, той, которая была нашей.
Переплетённые корни до сих пор в земле, разбросаны повсюду. Единственная причина, по которой пень ещё здесь – это потому, что мой отец никогда и никому не платил за работу. Он мог сам сделать всё что угодно. Даже если только теоретически. И поэтому этот пень стоит, а корни гниют в земле.
Я стою у окна и наблюдаю за ней. До тех пор, пока не убеждаюсь, что она меня видит. До тех пор, когда больше нет сомнений.
А затем меня и вовсе больше нет в этом доме.
Я медленно спускаюсь по ступенькам террасы позади дома. Проходя мимо, толкаю старые качели, и они касаются высокой травы. Я даю ей все шансы увидеть, что я иду.
За день погода изменилась, воздух холодный и колючий.
Я не знаю, что собираюсь ей сказать, как собираюсь на неё смотреть, и даже позволит ли она мне.
Я останавливаюсь, когда оказываюсь достаточно близко, чтобы слышать её, видеть, но не прикасаться к ней.
Она подбирает гладкую деревяшку от старого пня, и мне хочется, чтобы она что-нибудь сказала. Мне хочется, чтобы сказала она.
Ее волосы развеваются на ветру. Мне хочется схватить прядь и накрутить на палец. Хочется рассказать ей всё. Хочется, чтобы она простила меня. Мне ХОЧЕТСЯ, но мне нечего ей дать.
- Белла, тут холодно. – Это первые слова, что я говорю ей. Вслух.
Она не отвечает, но смотрит на меня. Взглядом, которым сегодня утром смотрела на меня её мать. Мне хочется, чтобы она прекратила. Но я приму то, что могу получить.
- Эдвард, ты в порядке? – И от её голоса мне хочется быть ближе.
- Эдвард?
Этот вопрос разрушает мой мозг. «Ты в порядке?»
- Нет. – Потому что это правда.
- Эдвард…
Но я не хочу её жалости.
- Выглядишь хорошо, Белла.
Секунду она оценивающе смотрит на меня. Я точно знаю, что она делает. Она пытается увидеть это. Увидеть то, что я так долго прятал от неё. Её голос спокойный и беспощадный.
- Эдвард, ты выглядишь… усталым.
Я гораздо больше, чем просто устал.
- Ты вернулась сюда.
Она подтверждает это кивком, слова слишком сильные, чтобы их говорить. Мне хочется спросить у неё, получила ли она мое письмо, тогда, много месяцев назад, но я слишком трушу услышать ответ.
- Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я вместо этого.
Она пожимает плечами.
- Я не знаю. – Я теряю её глаза. – Я приезжаю сюда иногда.
- Для чего?
Глаза снова смотрят на меня.
- Чтобы подумать. Посидеть на пне и вспомнить.
Чтобы вспомнить.
Я хочу прикоснуться к ней. Взять её за руку. Я никогда не держал её за руку достаточно.
Она крепче обнимает себя, засовывая руки в рукава, чтобы согреть их.
- Белла, хочешь зайти?
- Эдвард…
Мы продолжаем произносить имена друг друга. Словно пытаемся напомнить друг другу, кто мы есть. Или, может, кем были.
- Белла, пожалуйста. – Я протягиваю руку, но она не берет её. Она спрыгивает с пня, и мне хочется схватить её и умолять не уходить.
Я не прикасаюсь к ней. Не смею.
Почти невозможно держать руки по швам, когда она проходит мимо меня. Но она не уходит. Она идёт к дому. Она не оборачивается посмотреть, иду ли я за ней.
Она без колебания поднимается по задним ступенькам. Открывает дверь и исчезает в тёмной кухне.
Я нахожу её в гостиной, где она проводит пальцами по фоторамке.
Мне не хочется смотреть, как она вспоминает.
Я разжигаю огонь в старой дровяной печи, которой нужно изрядно потрудиться, чтобы обогреть больше, чем эту комнату. Мы сидим на розовом ковре перед печью, греем руки. И не говорим.
В течение нескольких минут единственные звуки в комнате – это потрескивание и шипение дров. Я оставляю дверцу в маленькой печи слегка приоткрытой, чтобы огонь разгорелся, как учил меня отец.
Я наблюдаю за её руками, когда она трёт их друг о друга перед оранжевыми языками пламени.
И теперь я смотрю на её лицо. Я сморю на её ресницы, и невольно вспоминаю ощущение от них на своей щеке. Ощущение от них под моими губами.
Она несколько минут терзает свою губу, прежде чем заговорить.
- Я слышала, твоему отцу плохо. Эдвард, мне очень жаль.
Так вот почему она здесь.
- Он умер.
- ЧТО? – спрашивает она резким шепотом.
- Я сказал, он умер. Сегодня. Он умер сегодня.
- ЭДВАРД… - Она тянется ко мне, кончиками пальцев едва касаясь моей кожи. Легчайшее прикосновение этих знакомых рук почти невыносимо. Мне хочется схватить её и прижать к себе. Более того: мне хочется, чтобы она обняла меня в ответ.
Я тянусь за её другой рукой, и она позволяет.
Я крепко обнимаю её, и она пытается высвободиться. Я крепко держу её до тех пор, пока не вспоминаю, что я не должен, не могу, что она больше не моя. Выпуская её, мне кажется, что я умираю.
Но она все ещё держит меня. Её пальцы всё ещё обхватывают мою руку. Я осмеливаюсь украдкой взглянуть ей в лицо, и она тоже смотрит. На наши сплетенные руки. Я вижу внутреннюю борьбу, которая отражается на её лице. И затем вижу принятое решение. Я отвожу взгляд прежде, чем оно уничтожит меня.
Я смотрю на её руки, когда они медленно отпускают меня. Но она отпускает меня не совсем, её пальцы движутся вверх по моим рукам, и она не сводит с меня глаз.
Рыдания у меня в груди и слёзы на лице почти не чувствуются, пока её руки касаются меня.
- Ш-ш. – Я чувствую её дыхание на лице. Она пахнет как всё, чего я хочу.
И мои прикосновения не так легки, как пёрышко. Я хватаю руками её за бедра. Я не знаю: это я притягиваю её к себе, или она сама забирается ко мне на колени.
Большими пальцами она стирает мои слёзы. Грёбаные слезы человека, который их не заслуживает.
Она тоже так думает? Я – человек, который НЕ ЗАСЛУЖИВАЕТ?
Я боюсь дышать, когда она прижимается лбом к моему лбу. Обхватывая меня ногами и держась за меня так, словно я человек, которого она любит.
Я помню её поцелуи. Лучшие поцелуи. ТОЛЬКО ЕЁ поцелуи.
Мне хочется украсть их. Все их. Всего один.
Она так близко, что, возможно, мне даже не придется быть вором. Но я слишком боюсь, что она отстранится. Я слишком боюсь, что эта секунда станет самой последней.
Прежде, чем у неё появляется ещё одна секунда, чтобы подумать, сбежать, я целую её губы. Всего один раз. Я целую её осторожно и нежно. Я целую эти губы, которые делали лучше всё на свете.
До сих пор делают.
Я не двигаюсь, и она не отстраняется. Наши губы до сих пор соприкасаются, совсем слегка. До тех пор, пока не разъединяются.
И это пытка. Потому что одного поцелуя недостаточно. Мне нужно больше. Мне нужно взять. Проглотить её целиком.
СКАЖИ МНЕ «СТОП». СКАЖИ, ЧТО ВСЁ ХОРОШО. Наши губы так близко, так близко, и я собираюсь поцеловать её ещё раз. Всего раз. И это тот момент, когда не важно, даже если она позволяет мне целовать себя из жалости. Мне плевать.
Прежде, чем я успеваю взять то, что хочу, она целует меня. Это ОНА углубляет этот поцелуй. Нуждаясь во МНЕ. Открыв рот и давая мне то, чего я хочу, но не заслуживаю.
На один краткий миг она целует меня изо всех сил. А затем отводит свои губы от моих губ, а мои руки от своих бедер, быстро и с силой, словно только что поняла, что происходит. Словно только что вспомнила, как сильно меня ненавидит. Я открываю глаза и вижу на её лице абсолютное отвращение и шок от предательства. Секунду я думаю, что она собирается меня ударить.
- Ты пил. – То, как изгибаются её губы и как её сверкающие глаза обвиняют меня в том, что почти правда.
- Нет. Я…
- Блять, не лги мне. Я чувствую запах.
Ложь, ложь, ложь.
- Я сделал маленький глоток. Один маленький глоток. Белла,… ПОЖАЛУЙСТА. – Мой голос даже не здесь. Мой рот произносит слова, которых она не услышит. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.
Я тянусь к ней, хватаю за руку. Но она вырывает её.
Она встает и идет от меня. Она уходит.
В прошлый раз я позволил ей. ПОЗВОЛИЛ.
Я бегу за ней, шлепаю ладони на входную дверь, прежде чем она откроет её. И она в клетке моих рук.
Её выражение меняется на испуганное, и её подбородок дрожит.
- Я не могу. Не могу это делать. Больше не могу.
- Пожалуйста, не уходи. Белла, ПОЖАЛУЙСТА.
Её глаза закрыты.
Мои губы кружат над её лицом.
- Я не прикоснусь к тебе.
Слова вырываются из её приоткрытого рта:
- Ты же прикасаешься ко мне сейчас, Эдвард. Ты прикасаешься ко мне сейчас.
Я тут же отстраняюсь, поднимаю руки вверх. Сдаюсь.
- Я не буду. Я перестану. Обещаю. – И как бы больно не было давать это обещание, я говорю искренне. Я сделаю это.
НЕ УХОДИ. ОСТАНЬСЯ.
Она отворачивается от меня, её рука на дверной ручке. Я стою, не двигаясь, когда она медленно открывает дверь, когда толкает старую москитную дверь и перешагивает через порог на отжившее свой век переднее крыльцо.
Она не оглядывается.
Я падаю на колени, прижимая кончики пальцев к губам. Входная дверь широко распахнута.
На этот раз она УБЕГАЕТ.
понедельник, 04 ноября 2013
ГЛАВА ШЕСТЬ: КРОВЬ
Город
После
______________________________________________________________________
Я её друг. Я всё ещё лгу. Мы никогда не были друзьями.
Этот пустой дом со скрипящими ступенями, слезающими обоями и спальней напротив прихожей, который никогда не станет таким, как она хотела, полон эхо и призраков той жизни, которая когда-то у нас была.
Она снова живёт здесь. В этом городе. Я не знаю, где именно, потому что она мне не сказала. Я и не спрашивал, потому что боюсь, что она откажется говорить. Так что я делаю вид, что это не имеет значения.
Каждый раз, когда я выхожу из этого дома, я гадаю, не столкнусь ли с ней на заправке, в продуктовом магазине или у банкомата. Никогда не сталкиваюсь. С таким же успехом она могла бы жить в миллионе миль отсюда.
В мире слишком спокойно, за исключением тех дней, когда она звонит, и я могу слышать её голос. В те дни всё по-другому.
Мы говорили по телефону одиннадцать раз с того вечера, когда она появилась из ниоткуда и отвезла меня домой. Одиннадцать раз – это так много, но всё равно совершенно недостаточно. После случившегося в тот день, когда умер мой отец, я думал, что всё испортил. Но, полагаю, я не могу уничтожить то, что уже разбито вдребезги.
Мы делаем это на её условиях, что бы ЭТО ни было. Когда я спросил, могу ли я ей звонить, она сказала «нет». Когда я спросил, могу ли увидеться с ней, она сказала «нет». Так что я жду её еженедельного звонка.
Обычно она звонит по субботам. Иногда наши беседы лёгкие. В большинстве же случаев я не знаю, что ей сказать такого, что ещё не было бы сказано.
Ранним утром, когда всё серое, я лежу без сна. Представляю её здесь, в нашем доме, в той его версии, где всё починено, всё красивое и именно такое, как она хотела. Я представляю её голую кожу, спутанные волосы и то, как она смотрит на меня прямо перед тем, как кончить.
Я провожу рукой по пустому месту рядом с собой и пытаюсь держаться за наше прошлое. Не могу его отпустить. Даже ради сохранения остатков здравомыслия.
Я провожу утро в столовой, сражаясь со слоями обоев.
Сегодня суббота. Но почти полдень, а Белла не звонила. Скоро начинается смена Элис, и я сказал ей, что буду. Это не её исчезновения я боюсь.
Я два дня сдирал обои в столовой. Эта хрень не желает сдираться. Как бы мне хотелось вспомнить, в какой цвет Белла хотела покрасить стены.
Я уже почти опаздываю, когда телефон на кухне звонит. И даже, несмотря на то, что я не знаю, кто звонит, я ЗНАЮ, и это мой любимый звук.
- Алло? – Я практически кричу в трубку, запыхавшийся и совершенно жалкий.
Она смеётся. У меня новый любимый звук. Мне хочется спросить у неё, что такого смешного, но мои губы – это лишь широчайшая глупая улыбка. СМЕЙСЯ ВСЕГДА. ПОЖАЛУЙСТА.
- Привет.
- Привет.
Клянусь – мы говорим это сто раз.
- Ну, чем занимаешься? – Судя по голосу, она так же запыхалась, как и я.
Мне хочется рассказать ей, но это кажется странным. Потому что это то, чего она хотела, и чего я никогда не давал ей, когда мы были женаты.
Честность сложна и несправедлива.
- Просто делаю кое-что по дому. – Частичная правда – это частичная ложь. – Сдираю обои в столовой. – Я задерживаю дыхание.
- О. – Это всё, что она говорит. Она не говорит больше ничего. Поэтому я продолжаю говорить.
- Я думал, они будут сдираться легче, потому что уже отрывались, но – клянусь – они, наверное, клеили их на суперклей или на что-то в этом роде. – Я начинаю молоть вздор.
В трубке неловкая тишина, и мне хочется заполнить её. Чем угодно. Прежде чем она начнёт задавать мне вопросы, на которые я не знаю, что ответить.
- Зачем ты сдираешь обои? – Я опоздал. В её голосе больше нет и намека на смех. В её голосе почти боль.
Потому что я мудак.
- Помнишь, что ты сказала мне в тот первый день, когда привезла меня домой, когда мы были детьми? – Вот кем мы были. ДЕТЬМИ.
- Не знаю, могу ли я делать это с тобой, Эдвард.
- А что мы делаем? – Потому что я действительно не знаю.
- Вспоминаем прошлое.
Я не знаю, о чём говорить. Я не знаю, что можно, а что - нет. Мы оба слишком спокойны.
- Чего ты хочешь, Белла? – Я крепко сжимаю трубку в кулаке, ожидая её ответа.
Скажи ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ.
Она отвечает на другой вопрос:
- Я сказала, что люблю старые дома, потому что мне всегда хотелось содрать обои, чтобы увидеть, что под ними. – Я представляю, как она улыбается, говоря это. Я слышу это, чувствую это, вижу это. Клянусь, я, блять, вижу это.
Моё сердце пропускает удар, когда я вспоминаю другое время, других нас. Время, когда перспектива НАС ВМЕСТЕ имела мало шансов на успех.
- Ты расскажешь мне, что под обоями? – спрашивает она, её любопытство побеждает. И, может, она всё ещё та Белла, на которой я женился. Может, я не уничтожил её.
- Другие обои, - говорю я ей, в моём голосе явно слышится улыбка.
Она смеётся, и мне хочется увидеть её лицо. Хочется показать ей. Держу пари – её глаза будут сиять.
Я бросаю взгляд на жёлтые кухонные часы и понимаю, что опаздываю.
- Белла, я терпеть не могу так делать, но мне действительно нужно идти.
- О, ладно, и мне тоже. – Она снова говорит по-другому, не так, как я помню. – До свидания, Эдвард.
Мне не хочется говорить ей то же в ответ. Не хочется.
- Ты ещё там? – спрашивает она, в её голосе слышится неуверенность в себе.
- Да, прости. Скоро созвонимся?
Теперь молчит она. Она не хочет мне ничего обещать. Я её знаю. Знал когда-то.
- Хорошего дня, Эдвард.
- Да. Да, тебе тоже.
Я жду, пока она повесит трубку. Когда я слышу щелчок, я молюсь, чтобы это было не в последний раз.
Я продолжаю проигрывать в памяти наш разговор, пока иду так быстро, как могу, к кофейне. Я позволяю себе улыбаться. Наверное, я выгляжу как дурак, но мне всё равно. Мне приятно улыбаться.
Когда я прихожу, Рен меня ждёт. На её грязном лице её собственная и глупая улыбка.
- Ты опоздал, - выговаривает она мне и передаёт пакет с черничными булочками, пытаясь дуться, но выходит это у неё из рук вон плохо. Её выдают глаза. А её голос вызывает у меня смех. Он похож на голос курильщика. Курильщика пяти лет от роду.
- Прости. У меня был важный звонок. Ты готова?
Она спрыгивает с табурета и берёт меня за руку.
- Куда сегодня идем?
- А куда ты хочешь пойти?
- В зоопарк!
Мы оба смеёмся.
- А куда хочешь пойти ПОМИМО зоопарка?
- Может, в парк?
- Замётано.
Едва завидев меня, Элис машет мне из-за кассы. Рен не оглядывается.
Меня беспокоит, что Рен такая доверчивая. А ещё это успокаивает. Я чувствую, что она видит меня так, как не видит никто, и она не ненавидит меня. Совершенно.
Она тянет меня за руку. Видимо, я иду недостаточно быстро.
- Я даже не сказал, какой парк.
- Я знаю какой! - кричит она, смеясь, и бежит вперёд. Её мир так прост. Она не замечает дисфункцию, которая её окружает.
- А что, если я хотел отвести тебя в другой парк? – дразню я её.
Она останавливается и оборачивается. Руки в боки, она изучает моё лицо.
- У тебя же нет машины.
Она слишком умная. И слишком честная.
Я наклоняюсь до тех пор, пока мы не оказываемся нос к носу.
- Ты меня подловила.
Она обхватывает своими маленькими ручками моё лицо, как сделала в первый раз, когда увидела меня. Что-то внутри щемит и болит. И я не думаю, что это только из-за обстоятельств, при которых она родилась.
Она сжимает губы в удовлетворённой усмешке. Мне хочется спросить, что за фигня размазана у неё по всему лицу.
- Что ты ела на завтрак?
Она смущённо указывает на пакет с булочками.
- Я ещё не завтракала.
Её мать вообще её моет? Я пытаюсь стереть большим пальцем розовые пятна, и она уворачивается от меня.
- Эдвард?
Всё моё тело застывает от звука её голоса. Я не оборачиваюсь. Не могу. Я хочу. Хочу увидеть её. Но я не готов. Я чувствую себя мертвецом.
Пара маленьких рук держится за меня.
- Ты кто? – Рен хмуро смотрит на Беллу, выглядывая из-за моих ног.
- ЭДВАРД? – спрашивает она снова, её голос пронизан чем-то, что я не могу определить.
И когда я поворачиваюсь к ней лицом, она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Она умопомрачительно красива. Красивее, чем я помнил.
- Белла, это Рен, - объясняю я, но это ничего не объясняет.
Она переводит взгляд с неё на меня, и с её щёк сходит весь цвет.
И я вижу это. Ноги несут её к васильковому полю. Её ноги перелезают через белую изгородь. Её волосы развеваются на ветру.
Слезы пятнают ей щеки. Её тяжелые кулаки. Её рука на входной двери.
- Белла…
- Мне пора, - едва слышно шепчет она, не сводя глаз с Рен. Я знаю, что она думает. Думаю, что знаю. Мне нет прощения. Я сделал слишком много плохого для одного человека, чтобы это можно было простить.
Она оставляет нас там, перед химчисткой. Исчезает за углом, и у меня уходят все силы, чтобы не побежать за ней. Чтобы схватить её и заставить говорить.
Мы с Рен стоим в тишине. За свою недолгую жизнь она видела достаточно, чтобы понимать, когда нужно молчать. Это нечестно по отношению к ней.
Поэтому я веду её в парк. Я обещал. Сегодня я не буду лжецом. Я дарю ей прекрасный субботний день. Провожу послеполуденное время на солнце с маленькой девочкой, которая не хочет ничего, кроме отца, который её обожает. Она заслуживает так много и счастлива, имея так мало.
Неделя проходит медленно. Во вторник я провожу не меньше двух часов в хозяйственном магазине, пытаясь выбрать цвет краски для столовой. Я никогда не обращал достаточного внимания на то, чего хотела Белла. И я не могу спросить у неё теперь. Слишком поздно. Она засмеёт меня. Она спросит, не сошёл ли я с ума. Я бы сказал ей честно, что сошёл. Что несколько раз терял рассудок. Что я пытаюсь отремонтировать дом, в котором она никогда больше не будет жить.
Я снова вижусь с Рен в четверг. Мы покупаем мороженое в старомодном кафе-мороженом и она съедает его до последней крошки. Словно никогда раньше не ела мороженого.
Она спрашивает про Беллу. И я рассказываю ей. И ни в чём не лгу. Я рассказываю ей столько, сколько, по моему мнению, положено знать пятилетнему ребёнку. Я действую вслепую. Иногда, когда я говорю с ней, я забываю о том, что она ребёнок. Что она живет на свете всего пять лет. С того дня как она родилась, Земля всего пять раз обернулась вокруг Солнца.
И только когда она говорит что-нибудь крайне честное, я вспоминаю про её возраст. Она говорит, что я уродлив, когда хмурюсь. Она говорит мне, что нужно подстричься или причесаться. ОНА ЕДИНСТВЕННАЯ ГОВОРИТ МНЕ ЭТО. Она говорит, что я выгляжу лучше, когда небрит, что когда я улыбаюсь, у меня морщинки у глаз, и что я пью слишком много кофе.
Мы с Рен идем через лесопосадки, возвращаясь на работу Элис, и я смотрю, как она гоняет ворон в тени деревьев. Я смотрю на неё и думаю о Белле.
Стая ворон на старом дубе галдит, когда пятилетняя угроза пытается забраться на дерево. Я подсаживаю её на одну из нижних ветвей. Она обдирает колено о сухую кору, но не плачет. Она стойкая.
Я твердо стою на ногах. Чувствую себя взрослым.
Стоя в футе от этого дерева, я впервые чувствую, что у меня всё может быть хорошо. Потому что даже, несмотря на то, что Белла не любит меня, не доверяет мне и не хочет меня, по-прежнему есть воздух, чтобы дышать, и кровь, чтобы течь по венам. Вороны, чтобы бегать за ними и деревья, чтобы лазать на них.
По-прежнему есть люди, которые ЗАСЛУЖИВАЮТ. Земной шар продолжает крутиться. Я не знаю, могу ли продолжать оглядываться назад. Я устал от того, что меня недостаточно.
И когда Рен просит меня понести её, когда я помогаю ей слезть со старого дуба, я останавливаюсь лишь на секунду. Она засыпает у меня на плече с личиком, перепачканным мороженым, и её щуплые ручки и ножки обмякают. Розовые щёчки и спутанные волосы.
Когда мы возвращаемся, Элис ждет нас у входа в кофейню, сложив на груди руки, передник переброшен через плечо. Она не ругается, что мы опоздали. Она ничего не говорит.
Она слишком доверяет человеку, которого едва знает. Отчаяние способствует снижению рассудительности.
Ни слова не говоря, я следую за ней к машине и укладываю Рен на заднее сиденье. Она цепляется за мою рубашку, когда я пытаюсь разобраться с ремнем безопасности.
- Завтра у меня вечерняя смена, - говорит Элис, стоящая сзади.
- До завтра, Рен. Пора домой.
Она моргает, глядя на меня.
- Обещаешь?
- Обещаю. – Я обещаю ей больше, чем когда-либо кому-либо обещал.
- Клянешься своей жизнью? – спрашивает она, пытаясь держать открытыми закрывающиеся глаза.
ДА, МАЛЫШКА, КЛЯНУСЬ СВОЕЙ ЖИЗНЬЮ.
Город
После
______________________________________________________________________
Я её друг. Я всё ещё лгу. Мы никогда не были друзьями.
Этот пустой дом со скрипящими ступенями, слезающими обоями и спальней напротив прихожей, который никогда не станет таким, как она хотела, полон эхо и призраков той жизни, которая когда-то у нас была.
Она снова живёт здесь. В этом городе. Я не знаю, где именно, потому что она мне не сказала. Я и не спрашивал, потому что боюсь, что она откажется говорить. Так что я делаю вид, что это не имеет значения.
Каждый раз, когда я выхожу из этого дома, я гадаю, не столкнусь ли с ней на заправке, в продуктовом магазине или у банкомата. Никогда не сталкиваюсь. С таким же успехом она могла бы жить в миллионе миль отсюда.
В мире слишком спокойно, за исключением тех дней, когда она звонит, и я могу слышать её голос. В те дни всё по-другому.
Мы говорили по телефону одиннадцать раз с того вечера, когда она появилась из ниоткуда и отвезла меня домой. Одиннадцать раз – это так много, но всё равно совершенно недостаточно. После случившегося в тот день, когда умер мой отец, я думал, что всё испортил. Но, полагаю, я не могу уничтожить то, что уже разбито вдребезги.
Мы делаем это на её условиях, что бы ЭТО ни было. Когда я спросил, могу ли я ей звонить, она сказала «нет». Когда я спросил, могу ли увидеться с ней, она сказала «нет». Так что я жду её еженедельного звонка.
Обычно она звонит по субботам. Иногда наши беседы лёгкие. В большинстве же случаев я не знаю, что ей сказать такого, что ещё не было бы сказано.
Ранним утром, когда всё серое, я лежу без сна. Представляю её здесь, в нашем доме, в той его версии, где всё починено, всё красивое и именно такое, как она хотела. Я представляю её голую кожу, спутанные волосы и то, как она смотрит на меня прямо перед тем, как кончить.
Я провожу рукой по пустому месту рядом с собой и пытаюсь держаться за наше прошлое. Не могу его отпустить. Даже ради сохранения остатков здравомыслия.
Я провожу утро в столовой, сражаясь со слоями обоев.
Сегодня суббота. Но почти полдень, а Белла не звонила. Скоро начинается смена Элис, и я сказал ей, что буду. Это не её исчезновения я боюсь.
Я два дня сдирал обои в столовой. Эта хрень не желает сдираться. Как бы мне хотелось вспомнить, в какой цвет Белла хотела покрасить стены.
Я уже почти опаздываю, когда телефон на кухне звонит. И даже, несмотря на то, что я не знаю, кто звонит, я ЗНАЮ, и это мой любимый звук.
- Алло? – Я практически кричу в трубку, запыхавшийся и совершенно жалкий.
Она смеётся. У меня новый любимый звук. Мне хочется спросить у неё, что такого смешного, но мои губы – это лишь широчайшая глупая улыбка. СМЕЙСЯ ВСЕГДА. ПОЖАЛУЙСТА.
- Привет.
- Привет.
Клянусь – мы говорим это сто раз.
- Ну, чем занимаешься? – Судя по голосу, она так же запыхалась, как и я.
Мне хочется рассказать ей, но это кажется странным. Потому что это то, чего она хотела, и чего я никогда не давал ей, когда мы были женаты.
Честность сложна и несправедлива.
- Просто делаю кое-что по дому. – Частичная правда – это частичная ложь. – Сдираю обои в столовой. – Я задерживаю дыхание.
- О. – Это всё, что она говорит. Она не говорит больше ничего. Поэтому я продолжаю говорить.
- Я думал, они будут сдираться легче, потому что уже отрывались, но – клянусь – они, наверное, клеили их на суперклей или на что-то в этом роде. – Я начинаю молоть вздор.
В трубке неловкая тишина, и мне хочется заполнить её. Чем угодно. Прежде чем она начнёт задавать мне вопросы, на которые я не знаю, что ответить.
- Зачем ты сдираешь обои? – Я опоздал. В её голосе больше нет и намека на смех. В её голосе почти боль.
Потому что я мудак.
- Помнишь, что ты сказала мне в тот первый день, когда привезла меня домой, когда мы были детьми? – Вот кем мы были. ДЕТЬМИ.
- Не знаю, могу ли я делать это с тобой, Эдвард.
- А что мы делаем? – Потому что я действительно не знаю.
- Вспоминаем прошлое.
Я не знаю, о чём говорить. Я не знаю, что можно, а что - нет. Мы оба слишком спокойны.
- Чего ты хочешь, Белла? – Я крепко сжимаю трубку в кулаке, ожидая её ответа.
Скажи ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ.
Она отвечает на другой вопрос:
- Я сказала, что люблю старые дома, потому что мне всегда хотелось содрать обои, чтобы увидеть, что под ними. – Я представляю, как она улыбается, говоря это. Я слышу это, чувствую это, вижу это. Клянусь, я, блять, вижу это.
Моё сердце пропускает удар, когда я вспоминаю другое время, других нас. Время, когда перспектива НАС ВМЕСТЕ имела мало шансов на успех.
- Ты расскажешь мне, что под обоями? – спрашивает она, её любопытство побеждает. И, может, она всё ещё та Белла, на которой я женился. Может, я не уничтожил её.
- Другие обои, - говорю я ей, в моём голосе явно слышится улыбка.
Она смеётся, и мне хочется увидеть её лицо. Хочется показать ей. Держу пари – её глаза будут сиять.
Я бросаю взгляд на жёлтые кухонные часы и понимаю, что опаздываю.
- Белла, я терпеть не могу так делать, но мне действительно нужно идти.
- О, ладно, и мне тоже. – Она снова говорит по-другому, не так, как я помню. – До свидания, Эдвард.
Мне не хочется говорить ей то же в ответ. Не хочется.
- Ты ещё там? – спрашивает она, в её голосе слышится неуверенность в себе.
- Да, прости. Скоро созвонимся?
Теперь молчит она. Она не хочет мне ничего обещать. Я её знаю. Знал когда-то.
- Хорошего дня, Эдвард.
- Да. Да, тебе тоже.
Я жду, пока она повесит трубку. Когда я слышу щелчок, я молюсь, чтобы это было не в последний раз.
Я продолжаю проигрывать в памяти наш разговор, пока иду так быстро, как могу, к кофейне. Я позволяю себе улыбаться. Наверное, я выгляжу как дурак, но мне всё равно. Мне приятно улыбаться.
Когда я прихожу, Рен меня ждёт. На её грязном лице её собственная и глупая улыбка.
- Ты опоздал, - выговаривает она мне и передаёт пакет с черничными булочками, пытаясь дуться, но выходит это у неё из рук вон плохо. Её выдают глаза. А её голос вызывает у меня смех. Он похож на голос курильщика. Курильщика пяти лет от роду.
- Прости. У меня был важный звонок. Ты готова?
Она спрыгивает с табурета и берёт меня за руку.
- Куда сегодня идем?
- А куда ты хочешь пойти?
- В зоопарк!
Мы оба смеёмся.
- А куда хочешь пойти ПОМИМО зоопарка?
- Может, в парк?
- Замётано.
Едва завидев меня, Элис машет мне из-за кассы. Рен не оглядывается.
Меня беспокоит, что Рен такая доверчивая. А ещё это успокаивает. Я чувствую, что она видит меня так, как не видит никто, и она не ненавидит меня. Совершенно.
Она тянет меня за руку. Видимо, я иду недостаточно быстро.
- Я даже не сказал, какой парк.
- Я знаю какой! - кричит она, смеясь, и бежит вперёд. Её мир так прост. Она не замечает дисфункцию, которая её окружает.
- А что, если я хотел отвести тебя в другой парк? – дразню я её.
Она останавливается и оборачивается. Руки в боки, она изучает моё лицо.
- У тебя же нет машины.
Она слишком умная. И слишком честная.
Я наклоняюсь до тех пор, пока мы не оказываемся нос к носу.
- Ты меня подловила.
Она обхватывает своими маленькими ручками моё лицо, как сделала в первый раз, когда увидела меня. Что-то внутри щемит и болит. И я не думаю, что это только из-за обстоятельств, при которых она родилась.
Она сжимает губы в удовлетворённой усмешке. Мне хочется спросить, что за фигня размазана у неё по всему лицу.
- Что ты ела на завтрак?
Она смущённо указывает на пакет с булочками.
- Я ещё не завтракала.
Её мать вообще её моет? Я пытаюсь стереть большим пальцем розовые пятна, и она уворачивается от меня.
- Эдвард?
Всё моё тело застывает от звука её голоса. Я не оборачиваюсь. Не могу. Я хочу. Хочу увидеть её. Но я не готов. Я чувствую себя мертвецом.
Пара маленьких рук держится за меня.
- Ты кто? – Рен хмуро смотрит на Беллу, выглядывая из-за моих ног.
- ЭДВАРД? – спрашивает она снова, её голос пронизан чем-то, что я не могу определить.
И когда я поворачиваюсь к ней лицом, она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Она умопомрачительно красива. Красивее, чем я помнил.
- Белла, это Рен, - объясняю я, но это ничего не объясняет.
Она переводит взгляд с неё на меня, и с её щёк сходит весь цвет.
И я вижу это. Ноги несут её к васильковому полю. Её ноги перелезают через белую изгородь. Её волосы развеваются на ветру.
Слезы пятнают ей щеки. Её тяжелые кулаки. Её рука на входной двери.
- Белла…
- Мне пора, - едва слышно шепчет она, не сводя глаз с Рен. Я знаю, что она думает. Думаю, что знаю. Мне нет прощения. Я сделал слишком много плохого для одного человека, чтобы это можно было простить.
Она оставляет нас там, перед химчисткой. Исчезает за углом, и у меня уходят все силы, чтобы не побежать за ней. Чтобы схватить её и заставить говорить.
Мы с Рен стоим в тишине. За свою недолгую жизнь она видела достаточно, чтобы понимать, когда нужно молчать. Это нечестно по отношению к ней.
Поэтому я веду её в парк. Я обещал. Сегодня я не буду лжецом. Я дарю ей прекрасный субботний день. Провожу послеполуденное время на солнце с маленькой девочкой, которая не хочет ничего, кроме отца, который её обожает. Она заслуживает так много и счастлива, имея так мало.
Неделя проходит медленно. Во вторник я провожу не меньше двух часов в хозяйственном магазине, пытаясь выбрать цвет краски для столовой. Я никогда не обращал достаточного внимания на то, чего хотела Белла. И я не могу спросить у неё теперь. Слишком поздно. Она засмеёт меня. Она спросит, не сошёл ли я с ума. Я бы сказал ей честно, что сошёл. Что несколько раз терял рассудок. Что я пытаюсь отремонтировать дом, в котором она никогда больше не будет жить.
Я снова вижусь с Рен в четверг. Мы покупаем мороженое в старомодном кафе-мороженом и она съедает его до последней крошки. Словно никогда раньше не ела мороженого.
Она спрашивает про Беллу. И я рассказываю ей. И ни в чём не лгу. Я рассказываю ей столько, сколько, по моему мнению, положено знать пятилетнему ребёнку. Я действую вслепую. Иногда, когда я говорю с ней, я забываю о том, что она ребёнок. Что она живет на свете всего пять лет. С того дня как она родилась, Земля всего пять раз обернулась вокруг Солнца.
И только когда она говорит что-нибудь крайне честное, я вспоминаю про её возраст. Она говорит, что я уродлив, когда хмурюсь. Она говорит мне, что нужно подстричься или причесаться. ОНА ЕДИНСТВЕННАЯ ГОВОРИТ МНЕ ЭТО. Она говорит, что я выгляжу лучше, когда небрит, что когда я улыбаюсь, у меня морщинки у глаз, и что я пью слишком много кофе.
Мы с Рен идем через лесопосадки, возвращаясь на работу Элис, и я смотрю, как она гоняет ворон в тени деревьев. Я смотрю на неё и думаю о Белле.
Стая ворон на старом дубе галдит, когда пятилетняя угроза пытается забраться на дерево. Я подсаживаю её на одну из нижних ветвей. Она обдирает колено о сухую кору, но не плачет. Она стойкая.
Я твердо стою на ногах. Чувствую себя взрослым.
Стоя в футе от этого дерева, я впервые чувствую, что у меня всё может быть хорошо. Потому что даже, несмотря на то, что Белла не любит меня, не доверяет мне и не хочет меня, по-прежнему есть воздух, чтобы дышать, и кровь, чтобы течь по венам. Вороны, чтобы бегать за ними и деревья, чтобы лазать на них.
По-прежнему есть люди, которые ЗАСЛУЖИВАЮТ. Земной шар продолжает крутиться. Я не знаю, могу ли продолжать оглядываться назад. Я устал от того, что меня недостаточно.
И когда Рен просит меня понести её, когда я помогаю ей слезть со старого дуба, я останавливаюсь лишь на секунду. Она засыпает у меня на плече с личиком, перепачканным мороженым, и её щуплые ручки и ножки обмякают. Розовые щёчки и спутанные волосы.
Когда мы возвращаемся, Элис ждет нас у входа в кофейню, сложив на груди руки, передник переброшен через плечо. Она не ругается, что мы опоздали. Она ничего не говорит.
Она слишком доверяет человеку, которого едва знает. Отчаяние способствует снижению рассудительности.
Ни слова не говоря, я следую за ней к машине и укладываю Рен на заднее сиденье. Она цепляется за мою рубашку, когда я пытаюсь разобраться с ремнем безопасности.
- Завтра у меня вечерняя смена, - говорит Элис, стоящая сзади.
- До завтра, Рен. Пора домой.
Она моргает, глядя на меня.
- Обещаешь?
- Обещаю. – Я обещаю ей больше, чем когда-либо кому-либо обещал.
- Клянешься своей жизнью? – спрашивает она, пытаясь держать открытыми закрывающиеся глаза.
ДА, МАЛЫШКА, КЛЯНУСЬ СВОЕЙ ЖИЗНЬЮ.
воскресенье, 27 октября 2013
ГЛАВА ПЯТЬ: ДОМ
Город
До
___________________________________________________________________________________________________________________
Я женатый человек. У меня дерьмовая работа, дерьмовая машина и самая красивая жена. Она до сих пор краснеет, когда я называю её своей женой, даже, несмотря на то, что это так. Она жена и она моя.
Наша квартира в шаговой доступности от центра города. Она маленькая, даже для двоих, но это всё, что сейчас мы можем себе позволить. Я морщусь каждый раз, когда плачу за аренду. Это единственный жилой дом в окрýге.
Остальная улица застроена домами двадцатых, тридцатых, сороковых годов. Большинство из них были перестроены заново и теперь сверкают безупречной чистотой. Когда-то это были летние коттеджи для людей, живущих в большом городе, а теперь это семейные дома по баснословной цене в одном из самых завидных районов. Если бы не работа Беллы, мы бы переехали куда-нибудь в более дешёвое жильё. Куда-нибудь, где мы смогли бы купить дом.
У нашей спальни общая стена с соседской квартирой. Там живет пожилая пара, и Белла клянётся, что они слышат, как мы занимаемся сексом. Этот мужчина и его жена всегда смотрят на меня как на вора. Мне плевать, что они могут услышать.
По воскресеньям мы ходим завтракать в маленькую забегаловку +на границе центра города, где принимают только наличные. Я беру омлет, Белла заказывает яйца Бенедикт, и мы съедаем всё до последней крошки. Каждое воскресенье.
С набитыми животами дорога домой вдвое длиннее. Я прижимаю её к себе, даже, несмотря на то, что летнее солнце слишком горячее, когда мы идём кожа к коже.
Я никогда не знал, что быть женатым – это так. Идти домой в воскресенье в лучах солнечного света и не хотеть ничего больше.
Она наклоняется ко мне, и я думаю, что за исключением того, когда она голая, это моя любимая вещь. Факт, что мы можем просто идти и молчать.
Летом здесь почти всё коричневое. Сухое, мёртвое и коричневое. В каком-то смысле это прямо как провинция, за исключением скорости, шума и ресторанов с сомнительной пищей.
Мы сворачиваем на нашу улицу, на которой нет тротуаров. Моя рука свисает с её плеча, Белла на ходу играет с моими пальцами. И если бы она позволила мне раздеть её прямо сейчас, я бы раздел. Прямо здесь, на улице.
Она останавливается, чтобы сорвать ярко-оранжевый мак. Цветы растут здесь повсюду, на каждой поверхности, буйно разрастаясь даже летом, когда почти всё засыхает.
Она вертит его в пальцах до тех пор, пока я не забираю его у неё и не засовываю ей за ухо.
Её руки проскальзывают в мои задние карманы, когда она встает на цыпочки, и в такие моменты, с цветком, засунутым за её ухо, кажется невозможным, что она вся моя.
- Надо бы съездить сегодня на пляж, - говорит она мне в губы.
Мне не нравится песок, соленая вода и незнакомцы, похотливо рассматривающие мою жену.
- Уже почти полдень. Пока мы соберемся и доедем, день кончится. – Я целую нежнейшую кожу у неё на шее. Она пахнет воскресеньем. – Давай просто пойдём домой.
Она смеётся мне в грудь, и я не могу поверить, что она вышла за меня.
Она больше не заводит разговор о пляже. Она знает, что я поеду, если она продолжит говорить об этом.
Мы идем по шуршащему гравию. Она тыкает меня локтем в рёбра; я хватаю её за талию. Она спрашивает у меня про любимый день, и я рассказываю ей про тот день рождения, когда самая красивая девушка поцеловала меня, а потом сбежала через изгородь.
- Теперь ты моя навсегда, и я могу целовать тебя, когда хочу.
Она вырывается из моих рук, глазами призывая следовать за ней. С лукавой улыбкой пятясь назад, она знает, что я последую.
Она чуть не спотыкается об табличку «День открытых дверей»*. Её глаза следуют за стрелкой по длинной подъездной дорожке, и я всё понимаю по её позе даже раньше, чем она говорит. Вдалеке от улицы стоит дом, и его едва видно с того места, где мы стоим. Она хочет войти в него, и мы войдем. Потому что когда дело касается Беллы, я, блять, лишаюсь силы воли.
Она ведёт меня по подъездной дорожке. Она по обеим сторонам засажена разросшимся плющом. Я могу лишь представить себе грызунов, которые здесь живут.
Шпалера, посеревшая от времени, увитая густыми коричневыми вьющимися стеблями, служит входом в дом. Я не уверен, живы ли стебли. Сам дом коричневый и унылый - лето. Краска нанесена толстым слоем и в нескольких местах отходит. Заметные трещины в стене дома ведут к входной двери.
Но Белла ничего этого не видит. Она видит лишь табличку «Продается» и открывающиеся перспективы. Вот за что я её люблю. За этот огонь в глазах, когда она чего-то хочет.
- Обшивка не должна быть вровень с землей, как здесь. – Я невольно говорю это вслух. – Здесь, наверное, кишат термиты.
Она игнорирует меня и тянет за руку. Мы входим в дверь раньше, чем я успеваю раскритиковать ещё что-нибудь.
Риэлтора нигде не видно. Дом совершенно пуст. В нём пахнет заплесневелым освежителем воздуха. Все стены свежевыкрашенные в цвет белой кости.
Мы идём из комнаты в комнату, и я практически ощущаю восторг, который излучает кожа Беллы каждый раз, когда она прикасается ко мне.
Кухня почти полностью оригинальная, желтая плитка с чёрной отделкой, в некоторых местах цвет совершенно стёрся. Белла стоит у огромной, в фермерском стиле, раковины, выглядывая в окно, выходящее на переднюю дорожку. Там не на что смотреть, но она улыбается так, словно это всё, чего она когда-либо хотела.
Ковёр, покрывающий лестницу, истёрт донельзя. И он пахнет стариками. Белла исчезает наверху, пока я осматриваю обои, свисающие со стен в столовой. Я задаюсь вопросом: кто здесь умер.
Блондинка с явно силиконовой грудью входит через дверь, ведущую на задний двор.
- Дайте мне знать, если у вас есть какие-либо вопросы. Не стесняйтесь, осматривайте всё. Цена хорошая, - говорит она с безумнейшей улыбкой. Ей следовало бы тренироваться перед зеркалом. Она выглядит как дура.
Рядом со мной возникает Белла и нетерпеливо спрашивает у риэлтора:
- Многие интересовались?
- Сегодня посещаемость невелика, но я уверена, что дом будет быстро продан. Как и всё в этом районе. – Но даже Белла распознает ложь. Она прямо читается по её глазам. Всё в этом районе как с картинки в журнале по архитектуре и дизайну интерьеров. Это такие дома, что покупают местные. Люди, которые здесь живут, не желают чинить сломанные вещи.
- Пойдем, посмотришь наверху. – Белла улыбается мне. Но, может, я не хочу видеть, что там наверху. Белла тянет меня за пальцы, её серьезные глаза ищут мои. Её лицо совсем чуть-чуть опускается, и, похоже, моё сердце готово остановиться от осознания, что виной тому я.
- Показывай.
Она сияет и тянет меня за руку. Ступеньки скрипят, перила шатаются. Этот дом – денежная яма.
Она практически шатается, когда ведёт меня в спальню налево от лестницы. Здесь полы старые, деревянные, без грязных ковров, что расстелены по всему остальному дому.
Сквозь крону старого дуба, растущего у передней дорожки, пробиваются пятна света. Я могу понять, почему ей это нравится.
- Ну разве это не романтично? – Она практически умоляет меня согласиться. Я пытаюсь увидеть то, что видит она, но не уверен, могу ли я вообще увидеть мир её глазами.
Она держит руки под подбородком, как делала всегда, когда мы были юными и глупыми.
- Ты должен увидеть ванную.- Она смеётся, ведя меня в маленькую ванную в углу комнаты.
Я осматриваю это маленькое помещение, гадая, что делает его таким особенным. Все шкафчики выкрашены в бледно-жёлтый цвет, и краска нанесена так густо, что они почти кажутся мягкими.
Ванна старая и не слишком чистая. Кажется, она подлинная. Пол выложен мелкой белой плиткой с самым грязным раствором, что я когда-либо видел.
Белла стоит перед унитазом, выжидающе глядя на шкафчик на стене.
- Что?
- Открой его! – пищит она. И обычно это то, что я люблю в ней. За исключением того, что я чувствую, что близок к тому, чтобы разочаровать её. Словно сейчас я покажу, что не могу дать ей всё, что она когда-либо хотела. Мы не можем позволить себе дом. Даже этот дом.
Я смотрю на маленький шкафчик, гадая, что там может быть такого, что приводит её в полный восторг.
Я открываю дверцу слишком быстро, и что-то выпадает. Я подпрыгиваю, и она смеётся до тех пор, пока я тоже не начинаю смеяться. Это гладильная доска. Маленькая гладильная доска, которая по ширине умещается в стену, и мне хочется дать ей это. Мне хочется дать ей дом со старой гладильной доской, которая убирается в шкафчик.
Меня совершенно застают врасплох такие моменты, когда я чувствую, что люблю её сильнее, чем любил вчера. Люблю её так сильно, что не хочу отказывать ей ни в чем.
Я сплетаю наши пальцы. Она тянется ко мне, притягивает моё лицо к своему, шепчет мне в губы свои надежды и мечты.
- Разве ты не видишь, как мы здесь стареем?
- В этой ванной?
Она улыбается мне в лицо.
- Нет. Не в этой ванной. – Она ведет меня обратно в комнату, солнечный свет играет на её волосах, когда она прижимает меня к дальней стене, её губы на моей челюсти.
- Вот здесь, - шепчет она.
Глаза закрыты, я пытаюсь это увидеть. Как мы стареем.
Она отстраняется, её губы покидают моё лицо, но прежде чем я успеваю возразить, она снова обнимает меня на середине комнаты.
- И здесь, - говорит она мне в рот. Я позволяю своим рукам блуждать, пока она, улыбаясь, осыпает меня поцелуями и умоляет о том, что я хочу ей дать.
Я задаюсь вопросом: перестану ли я когда-нибудь нуждаться в ней, перестану ли когда-нибудь хотеть раздеть её догола в неподходящих местах.
- Вот где будет стоять наша кровать, - подстрекает она меня. И эти слова – моя погибель. Всё это вынуждает меня прижать её к полу, на том самом месте, где будет стоять наша кровать, мои губы жадно ласкают её губы, мои бедра удерживают её на месте.
Она не возражает, целует меня в ответ так, словно я для неё - то же, что и она для меня.
- Пойдём домой, - молю я её.
- Представь, что бы ты сделал со мной сейчас, если бы это был наш дом.
- Ты играешь нечестно, - со стоном говорю я ей в шею.
- Я знаю. Действует?
- Возможно, - честно говорю я, щурясь под её умоляющим взглядом.
- Не могу дождаться нашей первой ночи в этой спальне, Эдвард.
- Ты меня убиваешь.
- Скажи «да».
- Дай я тебя раздену.
- Скажи «да», и я разрешу тебе делать всё, что захочешь.
- Так это она? Любовь с первого взгляда? – спрашиваю я её. Потому что мне нужно понять.
- Я влюбляюсь раз и навсегда, Эдвард. Тебе следовало бы знать это обо мне.
- Я совершенно уверен, что со мной так и было, Белла. Зато тебе нужны были какие-то подтверждения.
- Насколько я помню, всё было не так. – Она улыбается, качая головой.
- Нет? – Я убираю волосы с её глаз.
- Нет. Я помню парня с сигаретой и с улыбкой. Мне хотелось, чтобы он был со мной всегда.
- Ну, он у тебя есть. Только без сигареты.
- Ну и слава Богу, - говорит она, в последний раз чмокая меня в губы.
- Вставай, идем.
- Идем куда?
- Пойдем, попробуем найти нашего риэлтора.
Она улыбается своей фирменной улыбкой. Я помогаю ей подняться на ноги, мельком осматривая комнату, которую она хочет сделать нашей.
Она останавливается на вершине лестницы, заглядывая в комнату поменьше.
- Она крохотная, но идеально подходит для детской, ты так не думаешь?
Все моё тело застывает.
- Ты же говорила, что не хочешь детей. – Это практически шёпот.
Она смотрит на меня как на сумасшедшего.
- Ну не в школе же!
Я смотрю, как она спускается по лестнице, внезапный страх растекается у меня в животе. Она останавливается на полпути, когда понимает, что я не иду за ней.
- Ты идешь? – Она улыбается, не зная, о чём я сейчас думаю.
Я заставляю себя двигаться. Идти за ней. Молча смотрю на неё, когда она задает последние вопросы риэлтору с большими сиськами. Я делаю вид, что последних двух минут не было. Я не хочу быть отцом. Никогда.
Я беру Беллу за руку, нуждаясь в том, чтобы ощутить прикосновение её кожи к моей. Она ведёт меня к передней дорожке. Сейчас она вся светится. Я не хочу делать или говорить что-либо, что изменит это.
Остановившись на середине подъездной дорожки, она смотрит в синее-пресинее небо. Я продолжаю идти до тех пор, пока наши руки не расходятся на максимальное расстояние.
Она смотрит на меня так, словно любит меня, и гнетущее чувство внутри медленно исчезает.
- Потанцуешь со мной? – спрашивает она. Словно я могу сказать «нет».
Мои ноги не двигаются, когда я держу руки высоко поднятыми. Она выделывает те штуки – кружится, и весь мир кружится вместе с ней.
_____________________
*при сдаче домов в аренду или продаже риэлторы устраивают такие дни для потенциальных арендаторов/покупателей
Город
До
___________________________________________________________________________________________________________________
Я женатый человек. У меня дерьмовая работа, дерьмовая машина и самая красивая жена. Она до сих пор краснеет, когда я называю её своей женой, даже, несмотря на то, что это так. Она жена и она моя.
Наша квартира в шаговой доступности от центра города. Она маленькая, даже для двоих, но это всё, что сейчас мы можем себе позволить. Я морщусь каждый раз, когда плачу за аренду. Это единственный жилой дом в окрýге.
Остальная улица застроена домами двадцатых, тридцатых, сороковых годов. Большинство из них были перестроены заново и теперь сверкают безупречной чистотой. Когда-то это были летние коттеджи для людей, живущих в большом городе, а теперь это семейные дома по баснословной цене в одном из самых завидных районов. Если бы не работа Беллы, мы бы переехали куда-нибудь в более дешёвое жильё. Куда-нибудь, где мы смогли бы купить дом.
У нашей спальни общая стена с соседской квартирой. Там живет пожилая пара, и Белла клянётся, что они слышат, как мы занимаемся сексом. Этот мужчина и его жена всегда смотрят на меня как на вора. Мне плевать, что они могут услышать.
По воскресеньям мы ходим завтракать в маленькую забегаловку +на границе центра города, где принимают только наличные. Я беру омлет, Белла заказывает яйца Бенедикт, и мы съедаем всё до последней крошки. Каждое воскресенье.
С набитыми животами дорога домой вдвое длиннее. Я прижимаю её к себе, даже, несмотря на то, что летнее солнце слишком горячее, когда мы идём кожа к коже.
Я никогда не знал, что быть женатым – это так. Идти домой в воскресенье в лучах солнечного света и не хотеть ничего больше.
Она наклоняется ко мне, и я думаю, что за исключением того, когда она голая, это моя любимая вещь. Факт, что мы можем просто идти и молчать.
Летом здесь почти всё коричневое. Сухое, мёртвое и коричневое. В каком-то смысле это прямо как провинция, за исключением скорости, шума и ресторанов с сомнительной пищей.
Мы сворачиваем на нашу улицу, на которой нет тротуаров. Моя рука свисает с её плеча, Белла на ходу играет с моими пальцами. И если бы она позволила мне раздеть её прямо сейчас, я бы раздел. Прямо здесь, на улице.
Она останавливается, чтобы сорвать ярко-оранжевый мак. Цветы растут здесь повсюду, на каждой поверхности, буйно разрастаясь даже летом, когда почти всё засыхает.
Она вертит его в пальцах до тех пор, пока я не забираю его у неё и не засовываю ей за ухо.
Её руки проскальзывают в мои задние карманы, когда она встает на цыпочки, и в такие моменты, с цветком, засунутым за её ухо, кажется невозможным, что она вся моя.
- Надо бы съездить сегодня на пляж, - говорит она мне в губы.
Мне не нравится песок, соленая вода и незнакомцы, похотливо рассматривающие мою жену.
- Уже почти полдень. Пока мы соберемся и доедем, день кончится. – Я целую нежнейшую кожу у неё на шее. Она пахнет воскресеньем. – Давай просто пойдём домой.
Она смеётся мне в грудь, и я не могу поверить, что она вышла за меня.
Она больше не заводит разговор о пляже. Она знает, что я поеду, если она продолжит говорить об этом.
Мы идем по шуршащему гравию. Она тыкает меня локтем в рёбра; я хватаю её за талию. Она спрашивает у меня про любимый день, и я рассказываю ей про тот день рождения, когда самая красивая девушка поцеловала меня, а потом сбежала через изгородь.
- Теперь ты моя навсегда, и я могу целовать тебя, когда хочу.
Она вырывается из моих рук, глазами призывая следовать за ней. С лукавой улыбкой пятясь назад, она знает, что я последую.
Она чуть не спотыкается об табличку «День открытых дверей»*. Её глаза следуют за стрелкой по длинной подъездной дорожке, и я всё понимаю по её позе даже раньше, чем она говорит. Вдалеке от улицы стоит дом, и его едва видно с того места, где мы стоим. Она хочет войти в него, и мы войдем. Потому что когда дело касается Беллы, я, блять, лишаюсь силы воли.
Она ведёт меня по подъездной дорожке. Она по обеим сторонам засажена разросшимся плющом. Я могу лишь представить себе грызунов, которые здесь живут.
Шпалера, посеревшая от времени, увитая густыми коричневыми вьющимися стеблями, служит входом в дом. Я не уверен, живы ли стебли. Сам дом коричневый и унылый - лето. Краска нанесена толстым слоем и в нескольких местах отходит. Заметные трещины в стене дома ведут к входной двери.
Но Белла ничего этого не видит. Она видит лишь табличку «Продается» и открывающиеся перспективы. Вот за что я её люблю. За этот огонь в глазах, когда она чего-то хочет.
- Обшивка не должна быть вровень с землей, как здесь. – Я невольно говорю это вслух. – Здесь, наверное, кишат термиты.
Она игнорирует меня и тянет за руку. Мы входим в дверь раньше, чем я успеваю раскритиковать ещё что-нибудь.
Риэлтора нигде не видно. Дом совершенно пуст. В нём пахнет заплесневелым освежителем воздуха. Все стены свежевыкрашенные в цвет белой кости.
Мы идём из комнаты в комнату, и я практически ощущаю восторг, который излучает кожа Беллы каждый раз, когда она прикасается ко мне.
Кухня почти полностью оригинальная, желтая плитка с чёрной отделкой, в некоторых местах цвет совершенно стёрся. Белла стоит у огромной, в фермерском стиле, раковины, выглядывая в окно, выходящее на переднюю дорожку. Там не на что смотреть, но она улыбается так, словно это всё, чего она когда-либо хотела.
Ковёр, покрывающий лестницу, истёрт донельзя. И он пахнет стариками. Белла исчезает наверху, пока я осматриваю обои, свисающие со стен в столовой. Я задаюсь вопросом: кто здесь умер.
Блондинка с явно силиконовой грудью входит через дверь, ведущую на задний двор.
- Дайте мне знать, если у вас есть какие-либо вопросы. Не стесняйтесь, осматривайте всё. Цена хорошая, - говорит она с безумнейшей улыбкой. Ей следовало бы тренироваться перед зеркалом. Она выглядит как дура.
Рядом со мной возникает Белла и нетерпеливо спрашивает у риэлтора:
- Многие интересовались?
- Сегодня посещаемость невелика, но я уверена, что дом будет быстро продан. Как и всё в этом районе. – Но даже Белла распознает ложь. Она прямо читается по её глазам. Всё в этом районе как с картинки в журнале по архитектуре и дизайну интерьеров. Это такие дома, что покупают местные. Люди, которые здесь живут, не желают чинить сломанные вещи.
- Пойдем, посмотришь наверху. – Белла улыбается мне. Но, может, я не хочу видеть, что там наверху. Белла тянет меня за пальцы, её серьезные глаза ищут мои. Её лицо совсем чуть-чуть опускается, и, похоже, моё сердце готово остановиться от осознания, что виной тому я.
- Показывай.
Она сияет и тянет меня за руку. Ступеньки скрипят, перила шатаются. Этот дом – денежная яма.
Она практически шатается, когда ведёт меня в спальню налево от лестницы. Здесь полы старые, деревянные, без грязных ковров, что расстелены по всему остальному дому.
Сквозь крону старого дуба, растущего у передней дорожки, пробиваются пятна света. Я могу понять, почему ей это нравится.
- Ну разве это не романтично? – Она практически умоляет меня согласиться. Я пытаюсь увидеть то, что видит она, но не уверен, могу ли я вообще увидеть мир её глазами.
Она держит руки под подбородком, как делала всегда, когда мы были юными и глупыми.
- Ты должен увидеть ванную.- Она смеётся, ведя меня в маленькую ванную в углу комнаты.
Я осматриваю это маленькое помещение, гадая, что делает его таким особенным. Все шкафчики выкрашены в бледно-жёлтый цвет, и краска нанесена так густо, что они почти кажутся мягкими.
Ванна старая и не слишком чистая. Кажется, она подлинная. Пол выложен мелкой белой плиткой с самым грязным раствором, что я когда-либо видел.
Белла стоит перед унитазом, выжидающе глядя на шкафчик на стене.
- Что?
- Открой его! – пищит она. И обычно это то, что я люблю в ней. За исключением того, что я чувствую, что близок к тому, чтобы разочаровать её. Словно сейчас я покажу, что не могу дать ей всё, что она когда-либо хотела. Мы не можем позволить себе дом. Даже этот дом.
Я смотрю на маленький шкафчик, гадая, что там может быть такого, что приводит её в полный восторг.
Я открываю дверцу слишком быстро, и что-то выпадает. Я подпрыгиваю, и она смеётся до тех пор, пока я тоже не начинаю смеяться. Это гладильная доска. Маленькая гладильная доска, которая по ширине умещается в стену, и мне хочется дать ей это. Мне хочется дать ей дом со старой гладильной доской, которая убирается в шкафчик.
Меня совершенно застают врасплох такие моменты, когда я чувствую, что люблю её сильнее, чем любил вчера. Люблю её так сильно, что не хочу отказывать ей ни в чем.
Я сплетаю наши пальцы. Она тянется ко мне, притягивает моё лицо к своему, шепчет мне в губы свои надежды и мечты.
- Разве ты не видишь, как мы здесь стареем?
- В этой ванной?
Она улыбается мне в лицо.
- Нет. Не в этой ванной. – Она ведет меня обратно в комнату, солнечный свет играет на её волосах, когда она прижимает меня к дальней стене, её губы на моей челюсти.
- Вот здесь, - шепчет она.
Глаза закрыты, я пытаюсь это увидеть. Как мы стареем.
Она отстраняется, её губы покидают моё лицо, но прежде чем я успеваю возразить, она снова обнимает меня на середине комнаты.
- И здесь, - говорит она мне в рот. Я позволяю своим рукам блуждать, пока она, улыбаясь, осыпает меня поцелуями и умоляет о том, что я хочу ей дать.
Я задаюсь вопросом: перестану ли я когда-нибудь нуждаться в ней, перестану ли когда-нибудь хотеть раздеть её догола в неподходящих местах.
- Вот где будет стоять наша кровать, - подстрекает она меня. И эти слова – моя погибель. Всё это вынуждает меня прижать её к полу, на том самом месте, где будет стоять наша кровать, мои губы жадно ласкают её губы, мои бедра удерживают её на месте.
Она не возражает, целует меня в ответ так, словно я для неё - то же, что и она для меня.
- Пойдём домой, - молю я её.
- Представь, что бы ты сделал со мной сейчас, если бы это был наш дом.
- Ты играешь нечестно, - со стоном говорю я ей в шею.
- Я знаю. Действует?
- Возможно, - честно говорю я, щурясь под её умоляющим взглядом.
- Не могу дождаться нашей первой ночи в этой спальне, Эдвард.
- Ты меня убиваешь.
- Скажи «да».
- Дай я тебя раздену.
- Скажи «да», и я разрешу тебе делать всё, что захочешь.
- Так это она? Любовь с первого взгляда? – спрашиваю я её. Потому что мне нужно понять.
- Я влюбляюсь раз и навсегда, Эдвард. Тебе следовало бы знать это обо мне.
- Я совершенно уверен, что со мной так и было, Белла. Зато тебе нужны были какие-то подтверждения.
- Насколько я помню, всё было не так. – Она улыбается, качая головой.
- Нет? – Я убираю волосы с её глаз.
- Нет. Я помню парня с сигаретой и с улыбкой. Мне хотелось, чтобы он был со мной всегда.
- Ну, он у тебя есть. Только без сигареты.
- Ну и слава Богу, - говорит она, в последний раз чмокая меня в губы.
- Вставай, идем.
- Идем куда?
- Пойдем, попробуем найти нашего риэлтора.
Она улыбается своей фирменной улыбкой. Я помогаю ей подняться на ноги, мельком осматривая комнату, которую она хочет сделать нашей.
Она останавливается на вершине лестницы, заглядывая в комнату поменьше.
- Она крохотная, но идеально подходит для детской, ты так не думаешь?
Все моё тело застывает.
- Ты же говорила, что не хочешь детей. – Это практически шёпот.
Она смотрит на меня как на сумасшедшего.
- Ну не в школе же!
Я смотрю, как она спускается по лестнице, внезапный страх растекается у меня в животе. Она останавливается на полпути, когда понимает, что я не иду за ней.
- Ты идешь? – Она улыбается, не зная, о чём я сейчас думаю.
Я заставляю себя двигаться. Идти за ней. Молча смотрю на неё, когда она задает последние вопросы риэлтору с большими сиськами. Я делаю вид, что последних двух минут не было. Я не хочу быть отцом. Никогда.
Я беру Беллу за руку, нуждаясь в том, чтобы ощутить прикосновение её кожи к моей. Она ведёт меня к передней дорожке. Сейчас она вся светится. Я не хочу делать или говорить что-либо, что изменит это.
Остановившись на середине подъездной дорожки, она смотрит в синее-пресинее небо. Я продолжаю идти до тех пор, пока наши руки не расходятся на максимальное расстояние.
Она смотрит на меня так, словно любит меня, и гнетущее чувство внутри медленно исчезает.
- Потанцуешь со мной? – спрашивает она. Словно я могу сказать «нет».
Мои ноги не двигаются, когда я держу руки высоко поднятыми. Она выделывает те штуки – кружится, и весь мир кружится вместе с ней.
_____________________
*при сдаче домов в аренду или продаже риэлторы устраивают такие дни для потенциальных арендаторов/покупателей
пятница, 13 сентября 2013
Эпилог
Белла
Я больше не хожу на кладбище. Когда я чувствую потребность прийти в это серое место, вместо того, чтобы идти, я пишу письмо одной из своих дочерей. Потому что есть совершенно разные способы помнить.
Я сижу за старым письменным столом Эсме, который теперь стоит в нашей спальне.
Дорогая Харпер,
Сегодня утром ты плакала целый час, когда я сказала тебе, что это правда, что ты никогда не сможешь стать старше твоей сестры. И, несмотря на то, что я знаю, что так не будет, я надеюсь, что это окажется самой серьёзной трагедией в твоей юной жизни. Ты – мой лучик света и моё грозовое облачко. Маленькая леди и сорванец. И я знаю, что тебе не всегда будет пять лет. И знаю, что твоя жизнь не всегда будет такой простой и беспечной. Знаю, что мне придется увидеть, как ты спотыкаешься и даже падаешь, когда будешь плыть по изменчивым волнам взросления. И мне придется отойти и позволить тебе наделать своих собственных ошибок. И надеюсь, ты будешь знать, что мы с твоим отцом здесь. Надеюсь, ты никогда не усомнишься в том, как сильно мы тебя любим. Нашу непослушную девочку. У тебя огромное сердце, и я молюсь, чтобы оно оставалось таким же открытым и честным навсегда.
Люблю,
Твоя мама.
Харпер забирается ко мне на колени, как только я кладу ручку.
- Мама, а почему дедушка называет меня пересмешницей?
Я шлепаю её по кончику носа.
- Потому что ты любишь петь, и пересмешники совершенно особенные. – Мне не хватает смелости сказать ей, что это пугает, потому что она во всём копирует свою сестру.
- Расскажешь мне опять историю про книгу о пересмешнике?
- Книга о пересмешнике была одной из моих особенных книг, когда я была девочкой.
- Девочкой как я?
Не совсем как ты.
- Девочкой как я, мам?
- Девочкой как ты.
- Мам, а ты знала, что это грех – убить пересмешника?
- Да. – Я могла бы её съесть.
- Потому что они поют такую красивую мелодию.
- Харпер, может, это ты расскажешь мне эту историю?
Она пытается раскачать один из своих передних нижних зубов, история пересмешника давно позабыта.
- Мам, у меня когда-нибудь выпадет зуб?
- Если бы это зависело от меня, то нет. И ты бы всегда оставалась моей малышкой. – Она корчит мину. – Но к счастью для тебя, от меня это не зависит.
- Я хочу, чтобы зуб выпал завтра.
Я целую её в нос.
- Всегда так торопишься вырасти.
Она соскальзывает с моих коленей, и всё, что я слышу – это топот её маленьких ножек, когда она бежит вниз по лестнице, скорее всего, чтобы найти и помучить свою сестру. Они цапаются. Но также по ночам они тайком забираются друг к другу в постель. Они любят друг друга и ненавидят друг друга и у них все так, как и должно быть у сестёр.
Я стучу пальцами по стопке чистой бумаги и пытаюсь найти слова.
Дорогая Хоуп,
Ты с самого детства была взрослой. В тебе есть зрелость. В своем нежном возрасте шести лет ты с превеликим удовольствием прижимаешься ко мне на диване с книжкой, и читаешь целыми днями. Иногда я смотрю на тебя и невольно вижу более молодую версию себя. Несмотря на то, что это пугает меня, меня и успокаивает то, что я знаю, что за мысли у тебя на уме, когда ты тиха и серьезна. Когда ты вспыльчива и упряма. И когда ты смеёшься, смеемся мы все, потому что это лучший звук на свете. Может, это потому, что ты знаешь, что такое потеря. Может, потому, что у каждой из нас по две матери. Как бы то ни было, ты – часть моей души. Ты - моя маленькая частичка Небес.
Люблю,
Твоя мама.
Все то время, что я провела в ожидании, когда Хоуп приедет домой, я волновалась из-за того, что Эдвард может не полюбить её так, как любила я. Теперь эти мысли кажутся глупыми. Он любит её так, отец любит дочь. Так, как меня любил мой собственный отец. Чарли был самым лучшим подарком, который когда-либо дарила мне моя мать. Он компенсировал всё, что она забрала. Даже, несмотря на то, что мы не были кровными родственниками, и даже, несмотря на то, что он знал это, я была его дочерью. И остаюсь до сих пор.
Внизу эхом раздается тонкий скрипучий голосок Харпер:
- Мама, я не могу найти Хоуп!
Я резко отодвигаю шаткий табурет для пианино от письменного стола и иду на поиски своей дочери. Просунув голову в дверной проём маленькой комнаты, я вижу, что она сидит на своей постели и держит обеими руками фото в рамке.
Фото её родной матери всегда стоит на её тумбочке. Неожиданный подарок, спрятанный в куче документов и медицинских записей, которые прислали через месяц после того, как Эдвард привез её домой. Иногда она рассматривает его. Сегодня один из таких дней.
Харпер хотела знать, когда у неё будет фото её родной матери. Она была не слишком рада узнать, что это я. И пока я слушала её плач по поводу того, как это несправедливо, я не могла сдержать улыбки.
Я наблюдаю за своей дочерью. Ее длинные ноги коленями прижимаются к подбородку, фоторамка у ее носа, и она смотрит, смотрит.
Я оставляю её наедине с фото, перехватываю Харпер на лестнице и упрашиваю её помочь мне готовить ужин. Я даю ей очистить картошку, даже, несмотря на то, что на ужин у нас не картошка. Я слушаю её бесконечную болтовню, радуясь, когда мне удается вставить хоть слово.
Она не слышит тихий щелчок входной двери.
- Потому что он мальчик, - говорит она мне, кромсая бедную картошку.
Эдвард перебивает ее болтовню:
- Кто мальчик?
- Папочка! – Она роняет наполовину очищенную картошку на стойку и спрыгивает со своего стула.
Он наклоняется до тех пор, пока их глаза не оказываются на одном уровне.
- Что за мальчик?
- Мой друг, который мальчик. – Она дарит ему кривую лукавую улыбку.
Он поднимает брови.
- Но не твой парень. – Это не вопрос.
- Нет!
- И что вы делаете с этим мальчиком?
- Играем.
- Но не обнимаетесь, верно?
- Нет!
- И не целуетесь, верно?
Она падает на пол в приступе истерики.
- Не-е-е-е-т, папочка!
- Потому что кого тебе можно целовать?
- Свою семью. – Она знает эту игру, которая не игра. Потому что мой муж самый гиперопекающий отец. И, возможно, мне это нравится.
Эдвард опускается на колени перед Харпер, указывая на свою щеку. Она, хихикая, дарит ему мокрый поцелуй. Он указывает на другую щеку, и как только она собирается издать губами неприличный звук, он поднимает её, кричащую, на руки. Когда наша дочь лежит у него на плече, я получаю свой поцелуй.
- Привет.
- Привет.
- Где Хоуп?
- Наверху. Ловит мгновение тишины.
Он снова целует меня, прежде чем ставит Харпер на пол.
- Мы поговорим об этом мальчике позже. Тебе нужно чистить картошку.
Он медленно поднимается по лестнице. Я наблюдаю за тем, как он исчезает в маленькой комнате. Мальчик, который любил меня до того, как я это заслужила. Мужчина, который любит меня до сих пор.
Мы с Харпер заканчиваем готовить ужин, и я пытаюсь не волноваться по поводу своей старшей и её мыслей.
Она очень тихо подходит ко мне сзади. Я не знаю, что она здесь до тех пор, пока её теплые ручки не обнимают меня за талию. Я поворачиваюсь, и она прижимается лицом к моему животу.
- Я люблю тебя, Хоуп.
Она засовывает руки в карманы моего передника.
- Я люблю тебя как океан, мам. – И затем она смеется. Смехом, от которого у нее краснеет лицо и скручивает живот. Я держу её улыбку с небольшой щёлочкой между зубов в своих ладонях. Она дочь Эдварда, внучка Эсме, и когда я смотрю ей в лицо и слышу нежный ритм её голоса, я невольно верю во что-то большее, чем эта жизнь.
Я знаю три значения слова change: это мелочь, что бренчит у тебя в кармане, изменение, которое происходит медленно, в каждое мгновение каждого дня и такое изменение, которое мгновенно рушит твой мир.
И после всех этих лет одно я знаю наверняка: быстро или медленно, громко или тихо, изменение – это всё.
Дорогой Эдвард,
Спасибо за то, что ты у меня есть.
Послесловие переводчика:
Довольно редкий для меня случай – в горле комок. Я очень люблю слова, разные, но сложилось так, что слова именно этого автора - особенно, потому что они, несмотря на свою простоту, заставляют думать, сострадать, а главное – чувствовать, и от них болит почти по-настоящему, что невероятная редкость в нашем мире и в море литературы, дорогой, дешевой и вообще бесплатной, поэтому для меня этот роман (другого определения не приемлю) – это находка. Надеюсь, что для вас тоже.
Хочется сказать огромное спасибо тем, кто читал этот роман, любил его героев, делился своими эмоциями с другими читателями. Мне было очень приятно переводить его для вас. Надеюсь, что ее следующий роман, перевод которого буквально на днях появится в моем блоге, понравится вам не меньше.
Я вас люблю.
До встречи на страницах форума!
Белла
Я больше не хожу на кладбище. Когда я чувствую потребность прийти в это серое место, вместо того, чтобы идти, я пишу письмо одной из своих дочерей. Потому что есть совершенно разные способы помнить.
Я сижу за старым письменным столом Эсме, который теперь стоит в нашей спальне.
Дорогая Харпер,
Сегодня утром ты плакала целый час, когда я сказала тебе, что это правда, что ты никогда не сможешь стать старше твоей сестры. И, несмотря на то, что я знаю, что так не будет, я надеюсь, что это окажется самой серьёзной трагедией в твоей юной жизни. Ты – мой лучик света и моё грозовое облачко. Маленькая леди и сорванец. И я знаю, что тебе не всегда будет пять лет. И знаю, что твоя жизнь не всегда будет такой простой и беспечной. Знаю, что мне придется увидеть, как ты спотыкаешься и даже падаешь, когда будешь плыть по изменчивым волнам взросления. И мне придется отойти и позволить тебе наделать своих собственных ошибок. И надеюсь, ты будешь знать, что мы с твоим отцом здесь. Надеюсь, ты никогда не усомнишься в том, как сильно мы тебя любим. Нашу непослушную девочку. У тебя огромное сердце, и я молюсь, чтобы оно оставалось таким же открытым и честным навсегда.
Люблю,
Твоя мама.
Харпер забирается ко мне на колени, как только я кладу ручку.
- Мама, а почему дедушка называет меня пересмешницей?
Я шлепаю её по кончику носа.
- Потому что ты любишь петь, и пересмешники совершенно особенные. – Мне не хватает смелости сказать ей, что это пугает, потому что она во всём копирует свою сестру.
- Расскажешь мне опять историю про книгу о пересмешнике?
- Книга о пересмешнике была одной из моих особенных книг, когда я была девочкой.
- Девочкой как я?
Не совсем как ты.
- Девочкой как я, мам?
- Девочкой как ты.
- Мам, а ты знала, что это грех – убить пересмешника?
- Да. – Я могла бы её съесть.
- Потому что они поют такую красивую мелодию.
- Харпер, может, это ты расскажешь мне эту историю?
Она пытается раскачать один из своих передних нижних зубов, история пересмешника давно позабыта.
- Мам, у меня когда-нибудь выпадет зуб?
- Если бы это зависело от меня, то нет. И ты бы всегда оставалась моей малышкой. – Она корчит мину. – Но к счастью для тебя, от меня это не зависит.
- Я хочу, чтобы зуб выпал завтра.
Я целую её в нос.
- Всегда так торопишься вырасти.
Она соскальзывает с моих коленей, и всё, что я слышу – это топот её маленьких ножек, когда она бежит вниз по лестнице, скорее всего, чтобы найти и помучить свою сестру. Они цапаются. Но также по ночам они тайком забираются друг к другу в постель. Они любят друг друга и ненавидят друг друга и у них все так, как и должно быть у сестёр.
Я стучу пальцами по стопке чистой бумаги и пытаюсь найти слова.
Дорогая Хоуп,
Ты с самого детства была взрослой. В тебе есть зрелость. В своем нежном возрасте шести лет ты с превеликим удовольствием прижимаешься ко мне на диване с книжкой, и читаешь целыми днями. Иногда я смотрю на тебя и невольно вижу более молодую версию себя. Несмотря на то, что это пугает меня, меня и успокаивает то, что я знаю, что за мысли у тебя на уме, когда ты тиха и серьезна. Когда ты вспыльчива и упряма. И когда ты смеёшься, смеемся мы все, потому что это лучший звук на свете. Может, это потому, что ты знаешь, что такое потеря. Может, потому, что у каждой из нас по две матери. Как бы то ни было, ты – часть моей души. Ты - моя маленькая частичка Небес.
Люблю,
Твоя мама.
Все то время, что я провела в ожидании, когда Хоуп приедет домой, я волновалась из-за того, что Эдвард может не полюбить её так, как любила я. Теперь эти мысли кажутся глупыми. Он любит её так, отец любит дочь. Так, как меня любил мой собственный отец. Чарли был самым лучшим подарком, который когда-либо дарила мне моя мать. Он компенсировал всё, что она забрала. Даже, несмотря на то, что мы не были кровными родственниками, и даже, несмотря на то, что он знал это, я была его дочерью. И остаюсь до сих пор.
Внизу эхом раздается тонкий скрипучий голосок Харпер:
- Мама, я не могу найти Хоуп!
Я резко отодвигаю шаткий табурет для пианино от письменного стола и иду на поиски своей дочери. Просунув голову в дверной проём маленькой комнаты, я вижу, что она сидит на своей постели и держит обеими руками фото в рамке.
Фото её родной матери всегда стоит на её тумбочке. Неожиданный подарок, спрятанный в куче документов и медицинских записей, которые прислали через месяц после того, как Эдвард привез её домой. Иногда она рассматривает его. Сегодня один из таких дней.
Харпер хотела знать, когда у неё будет фото её родной матери. Она была не слишком рада узнать, что это я. И пока я слушала её плач по поводу того, как это несправедливо, я не могла сдержать улыбки.
Я наблюдаю за своей дочерью. Ее длинные ноги коленями прижимаются к подбородку, фоторамка у ее носа, и она смотрит, смотрит.
Я оставляю её наедине с фото, перехватываю Харпер на лестнице и упрашиваю её помочь мне готовить ужин. Я даю ей очистить картошку, даже, несмотря на то, что на ужин у нас не картошка. Я слушаю её бесконечную болтовню, радуясь, когда мне удается вставить хоть слово.
Она не слышит тихий щелчок входной двери.
- Потому что он мальчик, - говорит она мне, кромсая бедную картошку.
Эдвард перебивает ее болтовню:
- Кто мальчик?
- Папочка! – Она роняет наполовину очищенную картошку на стойку и спрыгивает со своего стула.
Он наклоняется до тех пор, пока их глаза не оказываются на одном уровне.
- Что за мальчик?
- Мой друг, который мальчик. – Она дарит ему кривую лукавую улыбку.
Он поднимает брови.
- Но не твой парень. – Это не вопрос.
- Нет!
- И что вы делаете с этим мальчиком?
- Играем.
- Но не обнимаетесь, верно?
- Нет!
- И не целуетесь, верно?
Она падает на пол в приступе истерики.
- Не-е-е-е-т, папочка!
- Потому что кого тебе можно целовать?
- Свою семью. – Она знает эту игру, которая не игра. Потому что мой муж самый гиперопекающий отец. И, возможно, мне это нравится.
Эдвард опускается на колени перед Харпер, указывая на свою щеку. Она, хихикая, дарит ему мокрый поцелуй. Он указывает на другую щеку, и как только она собирается издать губами неприличный звук, он поднимает её, кричащую, на руки. Когда наша дочь лежит у него на плече, я получаю свой поцелуй.
- Привет.
- Привет.
- Где Хоуп?
- Наверху. Ловит мгновение тишины.
Он снова целует меня, прежде чем ставит Харпер на пол.
- Мы поговорим об этом мальчике позже. Тебе нужно чистить картошку.
Он медленно поднимается по лестнице. Я наблюдаю за тем, как он исчезает в маленькой комнате. Мальчик, который любил меня до того, как я это заслужила. Мужчина, который любит меня до сих пор.
Мы с Харпер заканчиваем готовить ужин, и я пытаюсь не волноваться по поводу своей старшей и её мыслей.
Она очень тихо подходит ко мне сзади. Я не знаю, что она здесь до тех пор, пока её теплые ручки не обнимают меня за талию. Я поворачиваюсь, и она прижимается лицом к моему животу.
- Я люблю тебя, Хоуп.
Она засовывает руки в карманы моего передника.
- Я люблю тебя как океан, мам. – И затем она смеется. Смехом, от которого у нее краснеет лицо и скручивает живот. Я держу её улыбку с небольшой щёлочкой между зубов в своих ладонях. Она дочь Эдварда, внучка Эсме, и когда я смотрю ей в лицо и слышу нежный ритм её голоса, я невольно верю во что-то большее, чем эта жизнь.
Я знаю три значения слова change: это мелочь, что бренчит у тебя в кармане, изменение, которое происходит медленно, в каждое мгновение каждого дня и такое изменение, которое мгновенно рушит твой мир.
И после всех этих лет одно я знаю наверняка: быстро или медленно, громко или тихо, изменение – это всё.
Дорогой Эдвард,
Спасибо за то, что ты у меня есть.
Послесловие переводчика:
Довольно редкий для меня случай – в горле комок. Я очень люблю слова, разные, но сложилось так, что слова именно этого автора - особенно, потому что они, несмотря на свою простоту, заставляют думать, сострадать, а главное – чувствовать, и от них болит почти по-настоящему, что невероятная редкость в нашем мире и в море литературы, дорогой, дешевой и вообще бесплатной, поэтому для меня этот роман (другого определения не приемлю) – это находка. Надеюсь, что для вас тоже.
Хочется сказать огромное спасибо тем, кто читал этот роман, любил его героев, делился своими эмоциями с другими читателями. Мне было очень приятно переводить его для вас. Надеюсь, что ее следующий роман, перевод которого буквально на днях появится в моем блоге, понравится вам не меньше.
Я вас люблю.
До встречи на страницах форума!
воскресенье, 24 февраля 2013
Глава 4. Сны и пустое пространство.
Эдвард
- Мне следовало сказать «да».
Все происходит как в тумане. Лицо Беллы морщится, слезы свободно текут, и эти слова срываются с ее языка.
Слова, которые я всегда хотел услышать, но говорил себе, что никогда не услышу.
Я хочу ей верить, но не знаю, как.
Пальцы подергиваются от желания стереть ее слезы, но разум знает, что она этого не хочет.
Даже в мятом платье, плачущая и шмыгающая носом, она все равно красива. Красивее, чем я помнил. И даже по прошествии всех этих лет, она все еще не знает об этом.
- Мне не следовало делать предложение.
Эти слова кажутся неправильными, но это лучшее оправдание, которое я могу дать. Мне хочется сказать ей о том, что я извиняюсь. Извиняюсь за то, что пытался заставить ее любить меня, но слова не придут.
Я поворачиваюсь к ней спиной, и если сейчас не уйти, все откроется. Все. Все, что я знаю – это то, что я должен идти. Я прихожу в себя на лестничной клетке, в окружении холодного бетона. Спиной к стене, я опускаюсь на пол. Так не должно было случиться.
Это не было моим планом.
В самолете я мысленно повторял это тысячу раз. Что я скажу ей, когда увижу ее. Слова, выражение лица, тон голоса.
И все равно я ничего не сказал. Ничего не сделал. Я не смог поговорить с ней. Не смог солгать ей. Не смог рассказать ей о своей жизни и спросить о ее. Не смог притвориться, будто я ничего не знаю о ее успехах в работе в качестве книжного редактора. О том, что я горжусь ее успехом.
И даже, несмотря на то, что Элис заверила меня, пообещала мне, что она приедет одна, что она одна, часть меня не верила ей. Я продолжал ждать какого-то намека на то, что в ее жизни кто-то есть. Я был лицемером. Я знал это. Мне было все равно. И когда я увидел, как тот мудак улыбается ей, на долю секунды подумал, что, может быть, они знают друг друга. Ревность пронеслась по всем жилам. Но когда он схватил ее, ревность тут же сменилась яростью. Я взорвался. Повиновался только инстинкту. Защитить ее. Всегда. Своими кулаками. Я был дураком. Таким дураком.
Итак, я опять отложил это. Извинение. То, что я должен был сказать ей. Опять со словами, выражением лица, тоном голоса. Но она стояла там передо мной, и я немедленно потерялся.
Я никогда не мог себе представить, что это я сбегу от нее. Не тогда. В дни вроде сегодняшнего, когда я позволяю себе вспоминать, кажется, что это происходит в чьей-то чужой жизни.
Я закрываю глаза и возвращаюсь в среднюю школу Форкса.
***
Я смотрю, как она проходит прямо мимо меня. Белла. Она не узнает меня.
Вообще.
Меня почти успокаивает ее предсказуемость. Она погружена в себя и идет по этим коридорам так, словно никого больше не существует.
У меня сильное желание последовать за ней.
Я не делаю этого.
- Привет, секси. – Розали под впечатлением, что я принадлежу ей. Я смотрю мимо нее, чтобы в последний раз мельком увидеть Беллу, но она уже ушла. Я теряю рассудок.
- Розали, я говорил тебе не называть меня так. Люди начинают думать, что мы трахаемся.
Она смотрит на меня сквозь ресницы и очевидно, что она репетирует этот взгляд у зеркала.
- Может, нам стоило бы. – На ее лице вспыхивает притворная застенчивая улыбка, и она накручивает прядь волос на указательный палец.
Я смотрю на Розали, смотрю на нее по-настоящему. Идеальна во всем. Этой девушке можно сниматься в порно. И она знает об этом.
В чем моя проблема?
Но я знаю, в чем она.
Розали проводит рукой по моей груди, и я чувствую мурашки. Я продолжаю внимательно смотреть поверх ее плеча, выискивая Беллу. И затем я вижу, как она, выпучив глаза, смотрит на меня.
Наши глаза встречаются всего на секунду, но этого более чем достаточно. Она отводит взгляд, ее щеки розовеют и она хмурится, скрываясь в кабинете, где у нее следующий урок.
Розали прокашливается, и я ненавижу ее. Я никогда раньше не испытывал желания ударить девушку.
- Я слышал, Майк Ньютон ждет, когда поставит тебя на колени. – Я почти сожалею о том, что сказал это. Но эта девушка не реагирует на остроты.
Она отпихивает меня, и ее лицо выражает полнейший шок.
- Иди, трахни себя, Эдвард.
Иногда вести себя как придурок – это единственный способ.
***
Я распахиваю глаза, и воспоминание исчезает без малейшего труда.
Мне хочется, чтобы можно было вернуться обратно и сделать все заново. Сделать лучше. Но я не могу, и поэтому делаю единственное, что умею делать.
Я выхожу из самолета в LAX* и возвращаюсь в жизнь, которую так усердно создавал. Я беру такси до дома. Я отпираю дверь, знакомый щелчок замка насмехается надо мной. Я неуверенно вхожу в свой темный дом.
Я долго стою под душем, не двигаясь. Глаза закрыты. Я прекрасно понимаю. Некоторые вещи невозможно смыть.
Я вытираю волосы полотенцем и смотрю на себя в зеркало. Разбитая губа. Волосы торчат во все стороны. Я выгляжу как более молодая версия себя самого, и это пугает.
Я надеваю «боксеры» и беззвучно проскальзываю в постель, мысли роятся в голове.
Теплая рука обнимает меня за талию.
Ее голос хриплый ото сна.
- Хорошо провел время со своей семьей?
- Да.
- Я скучала по тебе.
Я притягиваю ее ближе и целую в лоб, морщась от боли в губе. Завтра я буду должен все ей объяснить. Кое-что, во всяком случае. Она простит меня. Она всегда меня прощает.
- Спокойной ночи, Таня.
Она прижимается к моему боку, и я наблюдаю, как она снова мирно засыпает.
Я не пригласил ее на свадьбу. Я притворяюсь, что не знаю, почему. Она встречалась с Элис всего несколько раз. Она никогда не видела моего отца. Я говорю себе, что это потому, что даже я редко с ними вижусь. Может, я не хочу, чтобы они привязались к ней. .
Но блестящее кольцо в маленькой коробочке в ящике моего комода говорит об обратном.
Я наблюдаю за тем, как глаза Тани дрожат под веками, и до меня доходит, что я никогда не задавался вопросом – что ей снится. А думает ли она о том, что снится мне? Сказать по правде, я бы наверняка соврал ей, если бы она спросила.
Мои сны всегда возвращают меня в то место, в то время моей жизни, где только один человек имел значение. Темнота ночи ломает слабый контроль над моими воспоминаниями. Я чувствую, что сон преследует меня и, впервые за долгое время, я не сопротивляюсь этому.
***
Чердак амбара шаткий и вероятно находиться там опасно, но Белла любит это место.
Сегодня я даже не притворяюсь, что делаю домашнее задание. Облокотившись, я просто наблюдаю за тем, как она читает.
Она читает одну страницу последние десять минут. Она знает, что я наблюдаю за ней, и я заставляю ее смущаться.
Она лежит на спине и то, как волосы лежат вокруг ее, сияющими длинными каштановыми волнами, делает меня таким беспомощным… разочарованным. И именно в этот момент я понимаю, что сделаю для этой девушки все, что угодно.
Слабая улыбка проскальзывает на ее лице, и она с фырканьем закрывает книгу.
Но она не сердится. Не на меня, во всяком случае.
- Эдвард, зачем ты это делаешь?
- Делаю что?
Она прикрывает глаза рукой, выставив локоть вверх, словно не в состоянии понять, что для меня все меняется. Все облегчается.
Теперь, когда я не вижу ее глаз, я наблюдаю за ее ртом.
- Почему ты смотришь на меня так?
- Как?
- Как… я не знаю. Так.
Я не знаю, что сказать ей, чтобы она не запаниковала. Потому что уж лучше я буду наблюдать за тобой, чем читать книгу. Потому что я мог бы смотреть на тебя вечно. Потому что ты красивая.
Когда я не отвечаю сразу, она украдкой смотрит из-под руки и облегчение в ее глазах вызывает чувство, словно она боится, что я исчезну.
И в эти редкие моменты, когда она действительно смотрит на меня, мне почти больно.
Она что-то ищет, и если бы я знал, что это, я бы дал ей это. Ее глаза прячутся, прежде чем у меня появляется возможность понять это. Она поднимает книгу к лицу, загораживая мне вид.
Ветер свистит сквозь щели в стенах амбара, и она дрожит.
- Знаешь, ты могла бы использовать этот плед по прямому назначению.
Она опускает книгу до тех пор, пока из-под нее не показываются только ее глаза. Серьезные.
И я бы сделал все, что угодно, чтобы прямо сейчас обнять ее.
- Мне не холодно.
Я смеюсь над ней, и затем ее глаза начинают щуриться. Я протягиваю руку и оттаскиваю книгу от ее лица, и она улыбается. А затем она смеется, и это единственное, что имеет значение.
- Ладно, я отморозила себе задницу.
- Хорошо, вставай.
- Что?
- Вставай.
Она настороженно смотрит на меня, но встает. Мы, наконец, добрались до точки, когда не все воспринимается в штыки.
Я поднимаю плед, и начинаю закутывать ее, прежде чем у нее появится возможность возразить.
- Эдвард, что ты делаешь?
- Делаю из тебя буррито.
Снова смех.
К тому времени, как я заканчиваю, она похожа на маленькую, закутанную в плед мумию, стоящую посреди чердака.
Она пытается сесть и немедленно спотыкается, хихикая и вопя.
Я ловлю ее до того, как она падает, и на секунду она встречается со мной взглядом, прежде чем отвести глаза, по-прежнему улыбаясь. Я придвигаю ее к подушке, и мне не хочется отпускать ее. Никогда.
Она прокашливается.
- Так как у меня теперь нет рук, мне нужен кто-то, чтобы читать мне.
Она выжидающе оглядывается по сторонам.
Когда я поднимаю книгу «О людях и мышах» с того места, где она лежит, меня одаривают той улыбкой. Поэтому я читаю вслух.
Через пару предложений она перебивает меня.
- Ты должен говорить голосами!
- Что?
- Ленни и Джорджа! Они говорят по-разному. Ты должен говорить голосами.
Я смотрю на страницу и, конечно же, там сплошной диалог.
Я не говорю голосами.
За исключением того, что я буду это делать и делаю.
Запинаясь в словах, пытаясь не умереть от смущения, я читаю страницу за страницей. Белла истерически смеется большую часть времени. И я понимаю, что сегодня впервые слышу такой ее смех. Словно ей действительно смешно.
После того, как ее хихиканье стихает, мне все еще немного смешно читать ей, словно мы в детской библиотеке. Когда я поднимаю глаза, она все еще улыбается, но на этот раз глазами.
- Продолжай. Стейнбек тебе подходит.
Я не знаю, что это значит, но киваю и продолжаю читать.
Через двадцать минут я поднимаю взгляд от страницы и вижу, что она уснула. Она выглядит такой беззащитной в этом пледе. Словно Белла, которая младше.
Я тяну руку к ее лицу и останавливаюсь. Я опускаю ее, прежде чем сделаю какую-нибудь глупость.
Я закрываю книгу, и мне просто хочется смотреть на нее вечно. Долгое время она совершенно неподвижна, как кукла, но, в конце концов, она ерзает, бормочет и путается в пледе. Она – милейшее создание, что я когда-либо видел.
Вскоре не слышно ничего, кроме барабанящего по крыше дождя, который топит этот мир.
Я лежу рядом с ней. Близко, но не касаясь.
Я шепчу ей:
- Пожалуйста.
И я не знаю, о чем я прошу. Может быть, обо всем.
Я позволяю себе закрыть глаза всего на минуту. Я чувствую, как она окружает меня, даже, несмотря на то, что она не прикасается ко мне. Мне хочется остаться здесь навсегда. Я слушаю дождь до тех пор, пока не остается ничего.
- Эдвард.
Я распахиваю глаза. Встречаюсь с кромешной темнотой. На мгновение я сбит с толку, пока не понимаю, что, должно быть, уснул.
И Белла прикасается ко мне. Ее лицо на моей груди. Я инстинктивно отстраняюсь, но не могу пошевелиться. Моя рубашка зажата в ее крошечном кулачке.
Я шепчу ей в волосы:
- Белла?
Она не отвечает, только тянет меня ближе.
Когда мои глаза привыкают к темноте, я вижу ее лицо во сне. Снится ей сон или кошмар, я не знаю.
Я целую ее волосы, обнимаю ее и просто дышу.
***
Я просыпаюсь от толчка, в холодном поту, дезориентированный.
Глубокий вдох.
Сны о пробуждении всегда тревожат меня. Они кажутся такими реальными, что когда я действительно просыпаюсь, не верю этому.
В комнате все еще темно и Таня откатилась к дальнему краю кровати. Я смотрю на пустое пространство между нами, чувствуя необъяснимую потерю. Таня реальна и она здесь. Я говорю себе это снова и снова.
Внезапно все кажется совершенно неправильным. Эти простыни, эта постель, эта комната, этот дом, этот город и эта жизнь.
Я фокусирую взгляд на темном потолке и провожу рукой по волосам. Мне нужно разобраться в этом, прежде чем все ускользнет.
Я внушаю себе не вспоминать утром, что мне снилось.
От автора:
Просто на заметку. Я не большой любитель авторских примечаний, поэтому буду краткой. Я знаю, что сейчас все выгладит довольно мрачно, но если вы выдержите это вместе со мной, события пойдут на лад. Ладно, не сразу, но я обещаю, что это случится! Здесь много флешбэков, которые объясняют, как эти двое оказались в таком положении.
__________________________________
*аэропорт Лос-Анджелеса
Эдвард
- Мне следовало сказать «да».
Все происходит как в тумане. Лицо Беллы морщится, слезы свободно текут, и эти слова срываются с ее языка.
Слова, которые я всегда хотел услышать, но говорил себе, что никогда не услышу.
Я хочу ей верить, но не знаю, как.
Пальцы подергиваются от желания стереть ее слезы, но разум знает, что она этого не хочет.
Даже в мятом платье, плачущая и шмыгающая носом, она все равно красива. Красивее, чем я помнил. И даже по прошествии всех этих лет, она все еще не знает об этом.
- Мне не следовало делать предложение.
Эти слова кажутся неправильными, но это лучшее оправдание, которое я могу дать. Мне хочется сказать ей о том, что я извиняюсь. Извиняюсь за то, что пытался заставить ее любить меня, но слова не придут.
Я поворачиваюсь к ней спиной, и если сейчас не уйти, все откроется. Все. Все, что я знаю – это то, что я должен идти. Я прихожу в себя на лестничной клетке, в окружении холодного бетона. Спиной к стене, я опускаюсь на пол. Так не должно было случиться.
Это не было моим планом.
В самолете я мысленно повторял это тысячу раз. Что я скажу ей, когда увижу ее. Слова, выражение лица, тон голоса.
И все равно я ничего не сказал. Ничего не сделал. Я не смог поговорить с ней. Не смог солгать ей. Не смог рассказать ей о своей жизни и спросить о ее. Не смог притвориться, будто я ничего не знаю о ее успехах в работе в качестве книжного редактора. О том, что я горжусь ее успехом.
И даже, несмотря на то, что Элис заверила меня, пообещала мне, что она приедет одна, что она одна, часть меня не верила ей. Я продолжал ждать какого-то намека на то, что в ее жизни кто-то есть. Я был лицемером. Я знал это. Мне было все равно. И когда я увидел, как тот мудак улыбается ей, на долю секунды подумал, что, может быть, они знают друг друга. Ревность пронеслась по всем жилам. Но когда он схватил ее, ревность тут же сменилась яростью. Я взорвался. Повиновался только инстинкту. Защитить ее. Всегда. Своими кулаками. Я был дураком. Таким дураком.
Итак, я опять отложил это. Извинение. То, что я должен был сказать ей. Опять со словами, выражением лица, тоном голоса. Но она стояла там передо мной, и я немедленно потерялся.
Я никогда не мог себе представить, что это я сбегу от нее. Не тогда. В дни вроде сегодняшнего, когда я позволяю себе вспоминать, кажется, что это происходит в чьей-то чужой жизни.
Я закрываю глаза и возвращаюсь в среднюю школу Форкса.
***
Я смотрю, как она проходит прямо мимо меня. Белла. Она не узнает меня.
Вообще.
Меня почти успокаивает ее предсказуемость. Она погружена в себя и идет по этим коридорам так, словно никого больше не существует.
У меня сильное желание последовать за ней.
Я не делаю этого.
- Привет, секси. – Розали под впечатлением, что я принадлежу ей. Я смотрю мимо нее, чтобы в последний раз мельком увидеть Беллу, но она уже ушла. Я теряю рассудок.
- Розали, я говорил тебе не называть меня так. Люди начинают думать, что мы трахаемся.
Она смотрит на меня сквозь ресницы и очевидно, что она репетирует этот взгляд у зеркала.
- Может, нам стоило бы. – На ее лице вспыхивает притворная застенчивая улыбка, и она накручивает прядь волос на указательный палец.
Я смотрю на Розали, смотрю на нее по-настоящему. Идеальна во всем. Этой девушке можно сниматься в порно. И она знает об этом.
В чем моя проблема?
Но я знаю, в чем она.
Розали проводит рукой по моей груди, и я чувствую мурашки. Я продолжаю внимательно смотреть поверх ее плеча, выискивая Беллу. И затем я вижу, как она, выпучив глаза, смотрит на меня.
Наши глаза встречаются всего на секунду, но этого более чем достаточно. Она отводит взгляд, ее щеки розовеют и она хмурится, скрываясь в кабинете, где у нее следующий урок.
Розали прокашливается, и я ненавижу ее. Я никогда раньше не испытывал желания ударить девушку.
- Я слышал, Майк Ньютон ждет, когда поставит тебя на колени. – Я почти сожалею о том, что сказал это. Но эта девушка не реагирует на остроты.
Она отпихивает меня, и ее лицо выражает полнейший шок.
- Иди, трахни себя, Эдвард.
Иногда вести себя как придурок – это единственный способ.
***
Я распахиваю глаза, и воспоминание исчезает без малейшего труда.
Мне хочется, чтобы можно было вернуться обратно и сделать все заново. Сделать лучше. Но я не могу, и поэтому делаю единственное, что умею делать.
Я выхожу из самолета в LAX* и возвращаюсь в жизнь, которую так усердно создавал. Я беру такси до дома. Я отпираю дверь, знакомый щелчок замка насмехается надо мной. Я неуверенно вхожу в свой темный дом.
Я долго стою под душем, не двигаясь. Глаза закрыты. Я прекрасно понимаю. Некоторые вещи невозможно смыть.
Я вытираю волосы полотенцем и смотрю на себя в зеркало. Разбитая губа. Волосы торчат во все стороны. Я выгляжу как более молодая версия себя самого, и это пугает.
Я надеваю «боксеры» и беззвучно проскальзываю в постель, мысли роятся в голове.
Теплая рука обнимает меня за талию.
Ее голос хриплый ото сна.
- Хорошо провел время со своей семьей?
- Да.
- Я скучала по тебе.
Я притягиваю ее ближе и целую в лоб, морщась от боли в губе. Завтра я буду должен все ей объяснить. Кое-что, во всяком случае. Она простит меня. Она всегда меня прощает.
- Спокойной ночи, Таня.
Она прижимается к моему боку, и я наблюдаю, как она снова мирно засыпает.
Я не пригласил ее на свадьбу. Я притворяюсь, что не знаю, почему. Она встречалась с Элис всего несколько раз. Она никогда не видела моего отца. Я говорю себе, что это потому, что даже я редко с ними вижусь. Может, я не хочу, чтобы они привязались к ней. .
Но блестящее кольцо в маленькой коробочке в ящике моего комода говорит об обратном.
Я наблюдаю за тем, как глаза Тани дрожат под веками, и до меня доходит, что я никогда не задавался вопросом – что ей снится. А думает ли она о том, что снится мне? Сказать по правде, я бы наверняка соврал ей, если бы она спросила.
Мои сны всегда возвращают меня в то место, в то время моей жизни, где только один человек имел значение. Темнота ночи ломает слабый контроль над моими воспоминаниями. Я чувствую, что сон преследует меня и, впервые за долгое время, я не сопротивляюсь этому.
***
Чердак амбара шаткий и вероятно находиться там опасно, но Белла любит это место.
Сегодня я даже не притворяюсь, что делаю домашнее задание. Облокотившись, я просто наблюдаю за тем, как она читает.
Она читает одну страницу последние десять минут. Она знает, что я наблюдаю за ней, и я заставляю ее смущаться.
Она лежит на спине и то, как волосы лежат вокруг ее, сияющими длинными каштановыми волнами, делает меня таким беспомощным… разочарованным. И именно в этот момент я понимаю, что сделаю для этой девушки все, что угодно.
Слабая улыбка проскальзывает на ее лице, и она с фырканьем закрывает книгу.
Но она не сердится. Не на меня, во всяком случае.
- Эдвард, зачем ты это делаешь?
- Делаю что?
Она прикрывает глаза рукой, выставив локоть вверх, словно не в состоянии понять, что для меня все меняется. Все облегчается.
Теперь, когда я не вижу ее глаз, я наблюдаю за ее ртом.
- Почему ты смотришь на меня так?
- Как?
- Как… я не знаю. Так.
Я не знаю, что сказать ей, чтобы она не запаниковала. Потому что уж лучше я буду наблюдать за тобой, чем читать книгу. Потому что я мог бы смотреть на тебя вечно. Потому что ты красивая.
Когда я не отвечаю сразу, она украдкой смотрит из-под руки и облегчение в ее глазах вызывает чувство, словно она боится, что я исчезну.
И в эти редкие моменты, когда она действительно смотрит на меня, мне почти больно.
Она что-то ищет, и если бы я знал, что это, я бы дал ей это. Ее глаза прячутся, прежде чем у меня появляется возможность понять это. Она поднимает книгу к лицу, загораживая мне вид.
Ветер свистит сквозь щели в стенах амбара, и она дрожит.
- Знаешь, ты могла бы использовать этот плед по прямому назначению.
Она опускает книгу до тех пор, пока из-под нее не показываются только ее глаза. Серьезные.
И я бы сделал все, что угодно, чтобы прямо сейчас обнять ее.
- Мне не холодно.
Я смеюсь над ней, и затем ее глаза начинают щуриться. Я протягиваю руку и оттаскиваю книгу от ее лица, и она улыбается. А затем она смеется, и это единственное, что имеет значение.
- Ладно, я отморозила себе задницу.
- Хорошо, вставай.
- Что?
- Вставай.
Она настороженно смотрит на меня, но встает. Мы, наконец, добрались до точки, когда не все воспринимается в штыки.
Я поднимаю плед, и начинаю закутывать ее, прежде чем у нее появится возможность возразить.
- Эдвард, что ты делаешь?
- Делаю из тебя буррито.
Снова смех.
К тому времени, как я заканчиваю, она похожа на маленькую, закутанную в плед мумию, стоящую посреди чердака.
Она пытается сесть и немедленно спотыкается, хихикая и вопя.
Я ловлю ее до того, как она падает, и на секунду она встречается со мной взглядом, прежде чем отвести глаза, по-прежнему улыбаясь. Я придвигаю ее к подушке, и мне не хочется отпускать ее. Никогда.
Она прокашливается.
- Так как у меня теперь нет рук, мне нужен кто-то, чтобы читать мне.
Она выжидающе оглядывается по сторонам.
Когда я поднимаю книгу «О людях и мышах» с того места, где она лежит, меня одаривают той улыбкой. Поэтому я читаю вслух.
Через пару предложений она перебивает меня.
- Ты должен говорить голосами!
- Что?
- Ленни и Джорджа! Они говорят по-разному. Ты должен говорить голосами.
Я смотрю на страницу и, конечно же, там сплошной диалог.
Я не говорю голосами.
За исключением того, что я буду это делать и делаю.
Запинаясь в словах, пытаясь не умереть от смущения, я читаю страницу за страницей. Белла истерически смеется большую часть времени. И я понимаю, что сегодня впервые слышу такой ее смех. Словно ей действительно смешно.
После того, как ее хихиканье стихает, мне все еще немного смешно читать ей, словно мы в детской библиотеке. Когда я поднимаю глаза, она все еще улыбается, но на этот раз глазами.
- Продолжай. Стейнбек тебе подходит.
Я не знаю, что это значит, но киваю и продолжаю читать.
Через двадцать минут я поднимаю взгляд от страницы и вижу, что она уснула. Она выглядит такой беззащитной в этом пледе. Словно Белла, которая младше.
Я тяну руку к ее лицу и останавливаюсь. Я опускаю ее, прежде чем сделаю какую-нибудь глупость.
Я закрываю книгу, и мне просто хочется смотреть на нее вечно. Долгое время она совершенно неподвижна, как кукла, но, в конце концов, она ерзает, бормочет и путается в пледе. Она – милейшее создание, что я когда-либо видел.
Вскоре не слышно ничего, кроме барабанящего по крыше дождя, который топит этот мир.
Я лежу рядом с ней. Близко, но не касаясь.
Я шепчу ей:
- Пожалуйста.
И я не знаю, о чем я прошу. Может быть, обо всем.
Я позволяю себе закрыть глаза всего на минуту. Я чувствую, как она окружает меня, даже, несмотря на то, что она не прикасается ко мне. Мне хочется остаться здесь навсегда. Я слушаю дождь до тех пор, пока не остается ничего.
- Эдвард.
Я распахиваю глаза. Встречаюсь с кромешной темнотой. На мгновение я сбит с толку, пока не понимаю, что, должно быть, уснул.
И Белла прикасается ко мне. Ее лицо на моей груди. Я инстинктивно отстраняюсь, но не могу пошевелиться. Моя рубашка зажата в ее крошечном кулачке.
Я шепчу ей в волосы:
- Белла?
Она не отвечает, только тянет меня ближе.
Когда мои глаза привыкают к темноте, я вижу ее лицо во сне. Снится ей сон или кошмар, я не знаю.
Я целую ее волосы, обнимаю ее и просто дышу.
***
Я просыпаюсь от толчка, в холодном поту, дезориентированный.
Глубокий вдох.
Сны о пробуждении всегда тревожат меня. Они кажутся такими реальными, что когда я действительно просыпаюсь, не верю этому.
В комнате все еще темно и Таня откатилась к дальнему краю кровати. Я смотрю на пустое пространство между нами, чувствуя необъяснимую потерю. Таня реальна и она здесь. Я говорю себе это снова и снова.
Внезапно все кажется совершенно неправильным. Эти простыни, эта постель, эта комната, этот дом, этот город и эта жизнь.
Я фокусирую взгляд на темном потолке и провожу рукой по волосам. Мне нужно разобраться в этом, прежде чем все ускользнет.
Я внушаю себе не вспоминать утром, что мне снилось.
От автора:
Просто на заметку. Я не большой любитель авторских примечаний, поэтому буду краткой. Я знаю, что сейчас все выгладит довольно мрачно, но если вы выдержите это вместе со мной, события пойдут на лад. Ладно, не сразу, но я обещаю, что это случится! Здесь много флешбэков, которые объясняют, как эти двое оказались в таком положении.
__________________________________
*аэропорт Лос-Анджелеса
четверг, 14 февраля 2013
Глава 2. Летучие мыши и полёвки
Эдвард
Больница – странное место, чтобы проводить там жизнь. В окружении людей, которые умирают. Или только рождаются.
Когда мне было девять, я знал, кем хочу быть – врачом.
- Доброй ночи, доктор Каллен.
И еще я не могу привыкнуть к звуку собственного имени. Каждый раз, когда я слышу это, меня терзает искушение обернуться через плечо и поискать взглядом отца.
- Доброй ночи.
Я опаздываю и притворяюсь, будто это неумышленно.
Я беру такси до аэропорта и знаю, что я опоздал на рейс. Я сделал именно то, чего обещал Элис не делать. Но некоторые вещи мне неподвластны. Некоторые вещи приходят вместе с профессией врача.
В этот момент меня настигает озарение: я – это мой отец. Та его версия, которой, как я говорил себе, я никогда не стану.
Я сижу у выхода на посадку и сообщаю по телефону не слишком приятные новости.
Следующие сутки станут самым долгим периодом, что я провел со своей семьей за долгие годы.
Я извинялся за то, что не приезжаю домой на Дни Благодарения, Рождество. Они – единственная семья, которая осталась у Беллы, и я не хотел, чтобы она проводила праздники в одиночестве. Но, как оказалось, с моей семьей она поступала так же, как и со мной. Она не хотела нас. Мне потребовалось много лет не приезжать на Рождество домой, чтобы принять это как правду.
И теперь я собираюсь увидеться с ней снова, впервые за вечность. И не где-нибудь – на свадьбе. На свадьбе у Элис.
Основное правило: я стараюсь не думать о ней. Это лишь все усложняет.
Я испытал облегчение, когда Элис сказала мне, что они собираются пожениться в Сан-Франциско, а не в Форксе. Когда я уехал из Форкса в колледж, я был уверен, что вернусь, что проведу здесь остаток своей жизни. Потому что я хотел этого. Но я не мог вернуться туда сейчас, не тогда, когда каждая пядь этого города напоминает мне о Белле.
Моя мама говорила о Форксе так, словно у него бьется сердце и он из плоти и крови. Она скучала по нему. Даже тогда, когда он был тем местом, о котором я слышал лишь из рассказов, я чувствовал, что тоже принадлежу ему. Он был именно таким, как она и говорила. Она не была там много лет, но часто говорила об этом городе, особенно ближе к концу.
Ее голос дрожал и казался чужим, когда она сказала мне:
- Каким бы его ни сотворило мое сердце – настоящим или выдуманным, не важно, потому что он всегда был моей собственной реальностью; реальностью, которую я мысленно посещала, когда бы мне ни понадобилось улыбнуться или скрасить беду и отчаяние.
В свои последние несколько дней она нуждалась в этой реальности. Она нуждалась в успокоении. Я до сих пор вижу ее руки, лежащие без движения по швам, тогда как обычно она отчаянно ими жестикулировала.
Порой я слышу ее голос, и так, словно она сидит прямо рядом со мной.
- Он навсегда останется в моей памяти. Даже когда меня не станет. – Тогда я не мог себе этого представить. Город. Того, что ее не станет.
Возможно, это было слишком – разыскивать Беллу в первый же день. Но я должен был узнать ее. У меня было чувство, словно я знаю ее, даже до того, как мы встретились. Возможно, она бы сказала, что я уже тогда был одержим ею. Возможно, мы были обречены с самого начала, с того первого дня в кафетерии, с того первого дня в амбаре, но тогда мне так не казалось. Это казалось началом.
Я ошибался больше раз, чем могу вспомнить.
Думая о том первом дне, я не в силах удержаться от легкого смеха. Я слышал о том, как умеют сплетничать в маленьких городках, но не был готов к такому. Мы были словно звери в клетке зоопарка.
***
Я везу Элис домой после первого дня в школе.
- Ты в порядке, Эл?
- В порядке. – Она сжимает мою руку. Дважды. Как всегда делала мама. Через стекло машины она наблюдает за проплывающим мимо городом. Простирающиеся пастбища и обветшалые строения вызывают такое ощущение, словно они существуют в другой эпохе, словно они навсегда застыли в том времени, когда все было гораздо проще.
Все здесь, кажется, испытывают к нам жалость из-за того, что нас заставили переехать в этот город. Но они не знают, каково было жить в Нью-Йорке после ее смерти. Ярость, бурлящая в моих легких и кулаках. Я думал, что жизнь в городе, который принадлежал ей, может усугубить ситуацию, но я наконец-то почувствовал, что снова могу дышать.
Я знаю, что она где-то здесь. Это единственное место, где она захотела бы быть.
Элис направляется прямиком в свою комнату. Я не вижу ее, но знаю это. Я сижу снаружи, глядя на небо.
Я схожу с заднего крыльца и направляюсь в лес, словно сажусь на поезд метро №6 в центр*. Я не останавливаюсь. Я не уверен, куда я иду. Я не уверен, как я пойму, что заблудился. Мне кажется, что она на шаг впереди меня, и если я только смогу идти достаточно быстро, я догоню ее. Я иду так, словно куда-то направляюсь. На сердце у меня так спокойно, как не было очень долго, а может быть и никогда.
Вдалеке стоит старый амбар. Даже отсюда я могу сказать, что он давно заброшен. Силы природы десятилетиями трудились над его белеными стенами. Мох и лишайник облюбовали скошенную крышу. Тяжелые амбарные двери не закрываются, подчинившись тому факту, что теперь это строение – дом лишь для летучих мышей и полёвок.
Я осторожно иду к нему. Через дощатые стены пробиваются лучи света. Все такое живое. Старые здания очень многое повидали на своем веку. Эти стены и балки, вероятно, хранят тысячи историй.
Я прохожу через массивные двери, прячась от ветра. Деревянные несущие балки в нескольких местах подпилены охотничьим ножом. В этом месте до сих пор пахнет животными. Лошади, коровы, козы. Я не знаю. Я не знаю об этом ничего.
По старой шаткой лестнице я забираюсь на какой-то чердак. Это место кому-то принадлежит. По-крайней мере, когда-то принадлежало.
У меня такое чувство, словно я незаконно вторгаюсь в чьи-то владения и вероятно так и есть. Повсюду стопки книг. В основном классика. В углу лежит сложенный шерстяной плед. Я стою на верхней перекладине лестницы, не желая вторгаться в этот маленький книжный город.
Воздух меняется. Я не один. Я чувствую это.
- Убирайся.
Ее голос.
Я оборачиваюсь, чуть не теряя равновесие. Я смеюсь над собой. Из-за того, что ищу свою умершую мать в грязном старом амбаре. Из-за того, что вместо нее я нахожу Беллу. Она свирепо смотрит на меня тем самым взглядом.
- Я сказала – убирайся. – Я внимательно смотрю на нее. Снова.
Никто еще не презирал меня сильнее, чем эта девчонка. Девчонка, которая даже не знает меня. Я медленно спускаюсь, наблюдая за ней. Выискивая какие-нибудь признаки того, что она говорит не то, что думает.
Там, дома, я бы никогда не посмотрел на девчонку вроде Беллы.
Я не могу отвести от нее глаз. Она прекрасна даже в гневе. Она не знает о том, что красива. Возможно, в этом и разница.
Ее слова говорят мне, что я здесь нежеланный гость. Ее глаза говорят мне, что этот амбар принадлежит ей, может быть, не на бумаге, но, определенно, по духу. В ее глазах огонь, боль и надежда. Хотя, я не думаю, что она знает о надежде. Но она есть в ее взгляде. Я вижу ее.
- Прости. Я не знал, что это место твое. – Я стараюсь, чтобы мои слова не звучали дерзко.
- Теперь ты практически преследуешь меня. – Отлично.
- Это смешно. Я тебя не преследую. – Я не могу убедить в этом даже себя.
- Ждешь меня у шкафчика, украдкой залезаешь в мой амбар. Это не смешно. Это правда. Что ты здесь делаешь, Эдвард?
- Я не знаю.
- Недостаточно хороший ответ. – Ее глаза такие темные, почти черные.
- Я искал свою мать. – Я закрываю глаза в ту секунду, как эти слова покидают мой рот. Теперь она подумает, что я чокнутый. Потому что сталкера было недостаточно.
Но она ничего не говорит. Я медленно открываю глаза и вижу, что она смотрит на меня. Почти с любопытством.
- Нашел ее? – На мгновение я не уверен – не дразнит ли она меня, но ее глаза просят меня ответить.
- На секунду я подумал, что да.
Она нервно теребит свои волосы. Они сильно спутались от ветра, пряди лежат поверх друг друга, словно корни дерева, которым недостаточно места, чтобы расти как надо. Мне хочется протянуть руку и коснуться их. Она непременно шлепнет меня по руке.
Она смотрит на мои ноги. Вероятно, желая, чтобы они ушли. Не только мои ноги. Весь я.
- Что бы ты сделал, если бы нашел ее? – Ее лицо ничего не выражает. Ее глаза пусты.
- Я не знаю. – Я жду, что теперь она прогонит меня, но она не делает этого. Тишина. Неловкая.
- Я должен идти. – Она не отвечает. Она наблюдает за тем, как мои ноги движутся к дверям амбара.
- Эдвард? – Ее голос может быть таким слабым. Она сильная, но нежная. Сердитая, но неоднозначная.
- Как она умерла?
Кажется, уже каждому в этом городе известна история моей жизни. Но она – это не каждый в этом городе, и я признателен.
- Рак легких. – Слова повисают в воздухе.
- Она курила? – И сейчас у меня такое чувство, словно я отвечаю на вопросы медицинской анкеты.
- Мм, когда была подростком.
- Ты попрощался с ней?
- Она не верила в это, как и я. – Белла поднимает на меня бровь. Мне следует заткнуться, но вместо этого я продолжаю объяснять. – Она не верила в прощания. Она говорила, что все важные люди в твоей жизни оставляют след в сердце и остаются с тобой навсегда. – Я говорю как девчонка.
Уголок ее рта ползет вверх в улыбке, когда она спрашивает:
- Ты уверен, что тебе семнадцать? – А теперь она меня дразнит. Улыбка. На лицах у нас обоих.
Мы сидим на грязном полу, сложив ноги по-турецки. Она задает вопросы. Я не получаю ни одного ответа, а она – множество.
Моя мама. Разбитое сердце моего отца. Элис. Каково ей было. Как она сейчас. Бейсбол. Почему я больше не играю. КУЛА**. Досрочное поступление. Медицинская школа.
- Так у тебя вся жизнь уже распланирована? – Ее глаза.
- А что в этом плохого? – План – это все, что у меня есть.
- Жизнь устроена иначе. Никогда не знаешь, что произойдет.
- Я знаю, чего я хочу. – Я хочу тебя.
Когда темнеет, она внезапно встает.
- Мне нужно домой.
Я чувствую внезапную панику, растущую в груди.
- Я провожу тебя. – Она смотрит на меня так, словно я только что предложил ей утопить щенка.
- Нет. Не проводишь.
- Почему ты настаиваешь на том, чтобы все так усложнять?
- Я не могу делать это с тобой.
- Делать что? Быть человеком? – Я немедленно сожалею об этих словах. Может, даже до того, как сказал их. Теперь она смотрит на меня так, словно я действительно утопил ее щенка.
- Да, об этом я и думала.
- Белла, прости. – Все, что я делаю – это извиняюсь перед этой девчонкой. И уже очень поздно. И затем темная ночь поглощает ее.
Дорога домой долгая и жуткая. Мне бы следовало побеспокоиться о том, как я найду обратную дорогу, если бы я смог выбросить Беллу из головы. Эти глаза.
Не позволяйте девушке ходить одной в темноте. Мне плевать, что это не большой город. Лес таит всевозможные опасности - опасности, о которых я ничего не знаю. Но я заблудился. И я отпустил ее.
Я не сделаю этого снова.
Я говорю себе, что беспокоюсь лишь об ее безопасности.
Вдалеке я вижу свой дом. Он не принадлежит этому месту. В доме почти везде темно, за исключением света, льющегося из комнаты Элис. Ветер усиливается, пока я стою на лужайке, глядя на дом. Представляя, как все было бы по-другому, если бы мама тоже была с нами.
Звезды нереальные. Я никогда не видел так много звезд. Они выглядят почти нарисованными. Тело немеет от холода, но мне хочется постоять здесь, на улице, глядя на дом, еще немного. Я сижу на крыльце, глядя на небо до тех пор, пока едва не валюсь с ног от желания спать.
Теплый воздух внутри дома обжигает мне лицо. Каждый шаг по полу отдается эхом. Я не включаю свет. Почему-то в темноте дом кажется менее пустым.
Я нахожу отца в кабинете. Комната без окон. Его убежище. Я не могу винить его, потому что завидую ему.
- Привет, пап. Я иду спать. Спокойной ночи. – Он не спросит меня, где я был или что делал. Он не спросит, как прошел мой день. Я понимаю. Он спросит меня про Элис. Только про Элис.
- Эдвард, ты говорил сегодня со своей сестрой? – Один и тот же вопрос. Каждый день.
- Конечно. У нее все хорошо. – Он кивает и возвращается к своим бумагам. Бесконечные бумаги.
- Эдвард?
- Да, пап?
- Спокойной ночи, сын.
***
Я сажусь в самолет и заставляю себя помнить, что эти выходные не имеют отношения к тому, что произошло между мной и Беллой.
Моя маленькая сестренка выходит замуж. Моя мама очень бы гордилась ею. Я горжусь ею.
За то, что она живет своей жизнью.
За то, что держится.
За то, что позволяет Джасперу любить ее.
За то, что любит его в ответ.
____________
*одно из направлений метро Нью-Йорка
** Калифорнийский университет Лос-Анджелеса
Эдвард
Больница – странное место, чтобы проводить там жизнь. В окружении людей, которые умирают. Или только рождаются.
Когда мне было девять, я знал, кем хочу быть – врачом.
- Доброй ночи, доктор Каллен.
И еще я не могу привыкнуть к звуку собственного имени. Каждый раз, когда я слышу это, меня терзает искушение обернуться через плечо и поискать взглядом отца.
- Доброй ночи.
Я опаздываю и притворяюсь, будто это неумышленно.
Я беру такси до аэропорта и знаю, что я опоздал на рейс. Я сделал именно то, чего обещал Элис не делать. Но некоторые вещи мне неподвластны. Некоторые вещи приходят вместе с профессией врача.
В этот момент меня настигает озарение: я – это мой отец. Та его версия, которой, как я говорил себе, я никогда не стану.
Я сижу у выхода на посадку и сообщаю по телефону не слишком приятные новости.
Следующие сутки станут самым долгим периодом, что я провел со своей семьей за долгие годы.
Я извинялся за то, что не приезжаю домой на Дни Благодарения, Рождество. Они – единственная семья, которая осталась у Беллы, и я не хотел, чтобы она проводила праздники в одиночестве. Но, как оказалось, с моей семьей она поступала так же, как и со мной. Она не хотела нас. Мне потребовалось много лет не приезжать на Рождество домой, чтобы принять это как правду.
И теперь я собираюсь увидеться с ней снова, впервые за вечность. И не где-нибудь – на свадьбе. На свадьбе у Элис.
Основное правило: я стараюсь не думать о ней. Это лишь все усложняет.
Я испытал облегчение, когда Элис сказала мне, что они собираются пожениться в Сан-Франциско, а не в Форксе. Когда я уехал из Форкса в колледж, я был уверен, что вернусь, что проведу здесь остаток своей жизни. Потому что я хотел этого. Но я не мог вернуться туда сейчас, не тогда, когда каждая пядь этого города напоминает мне о Белле.
Моя мама говорила о Форксе так, словно у него бьется сердце и он из плоти и крови. Она скучала по нему. Даже тогда, когда он был тем местом, о котором я слышал лишь из рассказов, я чувствовал, что тоже принадлежу ему. Он был именно таким, как она и говорила. Она не была там много лет, но часто говорила об этом городе, особенно ближе к концу.
Ее голос дрожал и казался чужим, когда она сказала мне:
- Каким бы его ни сотворило мое сердце – настоящим или выдуманным, не важно, потому что он всегда был моей собственной реальностью; реальностью, которую я мысленно посещала, когда бы мне ни понадобилось улыбнуться или скрасить беду и отчаяние.
В свои последние несколько дней она нуждалась в этой реальности. Она нуждалась в успокоении. Я до сих пор вижу ее руки, лежащие без движения по швам, тогда как обычно она отчаянно ими жестикулировала.
Порой я слышу ее голос, и так, словно она сидит прямо рядом со мной.
- Он навсегда останется в моей памяти. Даже когда меня не станет. – Тогда я не мог себе этого представить. Город. Того, что ее не станет.
Возможно, это было слишком – разыскивать Беллу в первый же день. Но я должен был узнать ее. У меня было чувство, словно я знаю ее, даже до того, как мы встретились. Возможно, она бы сказала, что я уже тогда был одержим ею. Возможно, мы были обречены с самого начала, с того первого дня в кафетерии, с того первого дня в амбаре, но тогда мне так не казалось. Это казалось началом.
Я ошибался больше раз, чем могу вспомнить.
Думая о том первом дне, я не в силах удержаться от легкого смеха. Я слышал о том, как умеют сплетничать в маленьких городках, но не был готов к такому. Мы были словно звери в клетке зоопарка.
***
Я везу Элис домой после первого дня в школе.
- Ты в порядке, Эл?
- В порядке. – Она сжимает мою руку. Дважды. Как всегда делала мама. Через стекло машины она наблюдает за проплывающим мимо городом. Простирающиеся пастбища и обветшалые строения вызывают такое ощущение, словно они существуют в другой эпохе, словно они навсегда застыли в том времени, когда все было гораздо проще.
Все здесь, кажется, испытывают к нам жалость из-за того, что нас заставили переехать в этот город. Но они не знают, каково было жить в Нью-Йорке после ее смерти. Ярость, бурлящая в моих легких и кулаках. Я думал, что жизнь в городе, который принадлежал ей, может усугубить ситуацию, но я наконец-то почувствовал, что снова могу дышать.
Я знаю, что она где-то здесь. Это единственное место, где она захотела бы быть.
Элис направляется прямиком в свою комнату. Я не вижу ее, но знаю это. Я сижу снаружи, глядя на небо.
Я схожу с заднего крыльца и направляюсь в лес, словно сажусь на поезд метро №6 в центр*. Я не останавливаюсь. Я не уверен, куда я иду. Я не уверен, как я пойму, что заблудился. Мне кажется, что она на шаг впереди меня, и если я только смогу идти достаточно быстро, я догоню ее. Я иду так, словно куда-то направляюсь. На сердце у меня так спокойно, как не было очень долго, а может быть и никогда.
Вдалеке стоит старый амбар. Даже отсюда я могу сказать, что он давно заброшен. Силы природы десятилетиями трудились над его белеными стенами. Мох и лишайник облюбовали скошенную крышу. Тяжелые амбарные двери не закрываются, подчинившись тому факту, что теперь это строение – дом лишь для летучих мышей и полёвок.
Я осторожно иду к нему. Через дощатые стены пробиваются лучи света. Все такое живое. Старые здания очень многое повидали на своем веку. Эти стены и балки, вероятно, хранят тысячи историй.
Я прохожу через массивные двери, прячась от ветра. Деревянные несущие балки в нескольких местах подпилены охотничьим ножом. В этом месте до сих пор пахнет животными. Лошади, коровы, козы. Я не знаю. Я не знаю об этом ничего.
По старой шаткой лестнице я забираюсь на какой-то чердак. Это место кому-то принадлежит. По-крайней мере, когда-то принадлежало.
У меня такое чувство, словно я незаконно вторгаюсь в чьи-то владения и вероятно так и есть. Повсюду стопки книг. В основном классика. В углу лежит сложенный шерстяной плед. Я стою на верхней перекладине лестницы, не желая вторгаться в этот маленький книжный город.
Воздух меняется. Я не один. Я чувствую это.
- Убирайся.
Ее голос.
Я оборачиваюсь, чуть не теряя равновесие. Я смеюсь над собой. Из-за того, что ищу свою умершую мать в грязном старом амбаре. Из-за того, что вместо нее я нахожу Беллу. Она свирепо смотрит на меня тем самым взглядом.
- Я сказала – убирайся. – Я внимательно смотрю на нее. Снова.
Никто еще не презирал меня сильнее, чем эта девчонка. Девчонка, которая даже не знает меня. Я медленно спускаюсь, наблюдая за ней. Выискивая какие-нибудь признаки того, что она говорит не то, что думает.
Там, дома, я бы никогда не посмотрел на девчонку вроде Беллы.
Я не могу отвести от нее глаз. Она прекрасна даже в гневе. Она не знает о том, что красива. Возможно, в этом и разница.
Ее слова говорят мне, что я здесь нежеланный гость. Ее глаза говорят мне, что этот амбар принадлежит ей, может быть, не на бумаге, но, определенно, по духу. В ее глазах огонь, боль и надежда. Хотя, я не думаю, что она знает о надежде. Но она есть в ее взгляде. Я вижу ее.
- Прости. Я не знал, что это место твое. – Я стараюсь, чтобы мои слова не звучали дерзко.
- Теперь ты практически преследуешь меня. – Отлично.
- Это смешно. Я тебя не преследую. – Я не могу убедить в этом даже себя.
- Ждешь меня у шкафчика, украдкой залезаешь в мой амбар. Это не смешно. Это правда. Что ты здесь делаешь, Эдвард?
- Я не знаю.
- Недостаточно хороший ответ. – Ее глаза такие темные, почти черные.
- Я искал свою мать. – Я закрываю глаза в ту секунду, как эти слова покидают мой рот. Теперь она подумает, что я чокнутый. Потому что сталкера было недостаточно.
Но она ничего не говорит. Я медленно открываю глаза и вижу, что она смотрит на меня. Почти с любопытством.
- Нашел ее? – На мгновение я не уверен – не дразнит ли она меня, но ее глаза просят меня ответить.
- На секунду я подумал, что да.
Она нервно теребит свои волосы. Они сильно спутались от ветра, пряди лежат поверх друг друга, словно корни дерева, которым недостаточно места, чтобы расти как надо. Мне хочется протянуть руку и коснуться их. Она непременно шлепнет меня по руке.
Она смотрит на мои ноги. Вероятно, желая, чтобы они ушли. Не только мои ноги. Весь я.
- Что бы ты сделал, если бы нашел ее? – Ее лицо ничего не выражает. Ее глаза пусты.
- Я не знаю. – Я жду, что теперь она прогонит меня, но она не делает этого. Тишина. Неловкая.
- Я должен идти. – Она не отвечает. Она наблюдает за тем, как мои ноги движутся к дверям амбара.
- Эдвард? – Ее голос может быть таким слабым. Она сильная, но нежная. Сердитая, но неоднозначная.
- Как она умерла?
Кажется, уже каждому в этом городе известна история моей жизни. Но она – это не каждый в этом городе, и я признателен.
- Рак легких. – Слова повисают в воздухе.
- Она курила? – И сейчас у меня такое чувство, словно я отвечаю на вопросы медицинской анкеты.
- Мм, когда была подростком.
- Ты попрощался с ней?
- Она не верила в это, как и я. – Белла поднимает на меня бровь. Мне следует заткнуться, но вместо этого я продолжаю объяснять. – Она не верила в прощания. Она говорила, что все важные люди в твоей жизни оставляют след в сердце и остаются с тобой навсегда. – Я говорю как девчонка.
Уголок ее рта ползет вверх в улыбке, когда она спрашивает:
- Ты уверен, что тебе семнадцать? – А теперь она меня дразнит. Улыбка. На лицах у нас обоих.
Мы сидим на грязном полу, сложив ноги по-турецки. Она задает вопросы. Я не получаю ни одного ответа, а она – множество.
Моя мама. Разбитое сердце моего отца. Элис. Каково ей было. Как она сейчас. Бейсбол. Почему я больше не играю. КУЛА**. Досрочное поступление. Медицинская школа.
- Так у тебя вся жизнь уже распланирована? – Ее глаза.
- А что в этом плохого? – План – это все, что у меня есть.
- Жизнь устроена иначе. Никогда не знаешь, что произойдет.
- Я знаю, чего я хочу. – Я хочу тебя.
Когда темнеет, она внезапно встает.
- Мне нужно домой.
Я чувствую внезапную панику, растущую в груди.
- Я провожу тебя. – Она смотрит на меня так, словно я только что предложил ей утопить щенка.
- Нет. Не проводишь.
- Почему ты настаиваешь на том, чтобы все так усложнять?
- Я не могу делать это с тобой.
- Делать что? Быть человеком? – Я немедленно сожалею об этих словах. Может, даже до того, как сказал их. Теперь она смотрит на меня так, словно я действительно утопил ее щенка.
- Да, об этом я и думала.
- Белла, прости. – Все, что я делаю – это извиняюсь перед этой девчонкой. И уже очень поздно. И затем темная ночь поглощает ее.
Дорога домой долгая и жуткая. Мне бы следовало побеспокоиться о том, как я найду обратную дорогу, если бы я смог выбросить Беллу из головы. Эти глаза.
Не позволяйте девушке ходить одной в темноте. Мне плевать, что это не большой город. Лес таит всевозможные опасности - опасности, о которых я ничего не знаю. Но я заблудился. И я отпустил ее.
Я не сделаю этого снова.
Я говорю себе, что беспокоюсь лишь об ее безопасности.
Вдалеке я вижу свой дом. Он не принадлежит этому месту. В доме почти везде темно, за исключением света, льющегося из комнаты Элис. Ветер усиливается, пока я стою на лужайке, глядя на дом. Представляя, как все было бы по-другому, если бы мама тоже была с нами.
Звезды нереальные. Я никогда не видел так много звезд. Они выглядят почти нарисованными. Тело немеет от холода, но мне хочется постоять здесь, на улице, глядя на дом, еще немного. Я сижу на крыльце, глядя на небо до тех пор, пока едва не валюсь с ног от желания спать.
Теплый воздух внутри дома обжигает мне лицо. Каждый шаг по полу отдается эхом. Я не включаю свет. Почему-то в темноте дом кажется менее пустым.
Я нахожу отца в кабинете. Комната без окон. Его убежище. Я не могу винить его, потому что завидую ему.
- Привет, пап. Я иду спать. Спокойной ночи. – Он не спросит меня, где я был или что делал. Он не спросит, как прошел мой день. Я понимаю. Он спросит меня про Элис. Только про Элис.
- Эдвард, ты говорил сегодня со своей сестрой? – Один и тот же вопрос. Каждый день.
- Конечно. У нее все хорошо. – Он кивает и возвращается к своим бумагам. Бесконечные бумаги.
- Эдвард?
- Да, пап?
- Спокойной ночи, сын.
***
Я сажусь в самолет и заставляю себя помнить, что эти выходные не имеют отношения к тому, что произошло между мной и Беллой.
Моя маленькая сестренка выходит замуж. Моя мама очень бы гордилась ею. Я горжусь ею.
За то, что она живет своей жизнью.
За то, что держится.
За то, что позволяет Джасперу любить ее.
За то, что любит его в ответ.
____________
*одно из направлений метро Нью-Йорка
** Калифорнийский университет Лос-Анджелеса